Они и сегодня нас защищают

Так она начиналась, гвардия

Не так давно, 14 августа, я снова встретилась с группой бесконечно дорогих мне людей. Правда, признаться им в этом я решила сейчас, через газету.

После торжественного возложения цветов и венков к памятнику павшим в Отечественной войне народа Абхазии в центре села Мачары мы направились в Агудзеру. Здесь, недалеко от центральной трассы, в неприметном месте, между высотными жилыми домами, установлена мраморная плита.

14 августа 1992 года на этом месте погиб офицер батальона специального назначения Отдельного полка внутренних войск Абхазии, старший лейтенант, командир роты Нури Багателия.

Это была первая жертва в батальоне. Нури вышел навстречу вражеским войскам, навстречу танкам и бронемашинам – и ценой своей жизни позволил товарищам покинуть расположение части. Мы уже рассказывали в нашей газете, что батальон спецназа дислоцировался именно здесь, в Агудзере, в помещении, где прежде находилось охранное подразделение СФТИ.

В этот день, как и в предыдущие двадцать с лишним лет, в Агудзеру приезжают родители и брат Нури – Лери. Здесь они накрывают стол, встречаются с друзьями Нури, вспоминают события тех дней. В этом году родители Нури остались дома. Приехал Лери с сыновьями. Их у него трое. Старшего он назвал именем брата. Средний – Даут, младший – Леон. Все они родились уже после войны.

На этот раз в Агудзеру приехали люди из числа первых абхазских гвардейцев – Беслан Цвижба (сегодня он замминистра обороны РА), Сергей Аршба – полковник, сотрудник Генерального штаба Министерства обороны в отставке, Руслан Смыр – резервист, Рауль Дараселия (близкие знают его как Эдика), двоюродные братья Заур и Даур Абухба (последние трое – офицеры МВД РА) и другие.

Между собой они говорят о своем подразделении «гвардия», но официально оно так не называлось. Такова была принципиальная позиция Владислава Григорьевича Ардзинба. Он считал, что воинское подразделение национальной абхазской армии ничего не должно было иметь общего с грузинским, даже названия. В Грузии как раз правил госсовет, и его войска стали именоваться «гвардией».

Командиром батальона специального назначения Отдельного полка внутренних войск был назначен Владимир Аршба, его заместителем по политической подготовке – Мущни Хварцкия.

Зауру Абухба в тот год уже исполнилось 28. Он прошел отличную армейскую школу в Средней Азии. Его двоюродному брату Дауру было 21. Он тоже уже отслужил – в танковом полку артиллерийского дивизиона, дислоцированного на территории Германии.

Рауль (Эдик) Дараселия то время считает звездным периодом своей жизни. Он как раз завершил службу в ВМФ в Крондштадте, на Балтике, в элитном подразделении – в корабельной артиллерии. Вернувшись в Абхазию, занялся подготовкой документов – впереди была работа на судне в Норвегии. И визы были готовы, и разрешения соответствующих служб… Но портам мира он предпочел казарменную койку в Ачадаре – именно туда прибыли первые резервисты первой Абхазской национальной армии.

…Перебивая друг друга, они оживленно вспоминают детали тех дней, словно снова возвращаются в прошлое, – как группу офицеров отправили дежурить на железную дорогу в Набакиа, как в феврале перебазировались в Агудзеру, где был организован учебный центр. Занятия по боевой подготовке проводились прямо на берегу моря. 1 марта начался призыв. Готовили новобранцев – хоть и в ускоренном режиме, но (теперь уже можно сказать) на высоком профессиональном уровне. Сначала занятия проходили в Бабышире. После полуторамесячного карантина – присяга. Затем молодых солдат переводили в Агудзеру, где уже начиналась настоящая служба с отшлифовкой полученных навыков.

Эдик Дараселия был старшиной роты и командиром диверсионной группы. Вахо Гвинджия, прошедший службу в Советской армии, в том числе и за рубежом, был опытным специалистом военного дела и в батальоне был инструктором, Беслан Цвижба командовал взводом…

– Многих наших товарищей нет в живых, – говорит Эдик. – Нет Дада Муцба. Он до войны окончил летную школу, был прекрасным солдатом, хладнокровным, смелым, с отточенным воинским умом. Эдик Габуния – отличный воин, с великолепным чутьем, ловкий, как ягуар. Погибли ученые-историки Даур Миквабия, которого называли Джон, и Лаша Когония. В числе первых гвардейцев были Джон Гулария, Валера Делба, Аслан Кация, Толик Малинов, Батал Джапуа, Юра Романов, Юра Ашуба, Володя Анцупов, Вова Зантария, Аслан Зантария, другие… Мы помним и первых наших срочников – 120 человек, повестки которым рассылались через военкомат. Люди откликались сердцем, в полк переходили служить даже из Советской армии.

Даур Абухба и Эдик Дараселия вспоминают – теперь уже с улыбкой, – что далеко не все окружающие (даже родители) понимали, насколько важным было дело, которому они отдавались всецело. Время тогда было особое. Зарождались новые экономические отношения. Кто-то начал свой бизнес, появлялись деньги. А их родители переживали, даже говорили им иногда: «Люди вокруг делом занимаются, деньги зарабатывают».

И правда, соседи один за другим покупали машины, а у них же все оставалось по-прежнему. Они служили, и дни их были до предела насыщены занятиями, заботой друг о друге, и мир из окна казармы им виделся совершенно иным. Они носили военную форму и чувствовали себя намного свободнее большинства своих сограждан. Свободными – и от мучительного в некоторых случаях выбора, и от многого другого, что составляло жизнь других людей. Их выбор уже был сделан.

Они знали: жизнь не игра, и чувствовали себя мужчинами, от которых зависит судьба многих людей. Тогда слово «народ» говорили только в самых редких случаях. Это звучало высокопарно.

– В число наших обязанностей входила охрана железной дороги, – рассказывает Эдик Дараселия. – Как-то вечером в конце апреля мы выехали на двух машинах и обнаружили мхедрионовцев (их было 26 человек на восьми машинах, среди которых – и грузовой кран, и КамАЗ). Явились они на территорию Абхазии якобы с хозяйственной миссией… В нашей группе были Борис Пачулия из Пакуаша по кличке Дед, Кварчия (имени вспомнить не удалось) и как раз Нурик Багателия. Нам удалось добиться, чтобы хотя бы ночь «гости» провели под арестом. Правда, поутру их отпустили домой.

– Много разных случаев тогда было, – продолжает вспоминать Эдик. – Однажды зимой мы стояли в Охурее, за Очамчырой. Подъезжают мхедрионовцы – холеные, здоровые, в багажнике у них – полный арсенал. Ссылаются на разрешение – якобы они переехали с этим разрешением границу – надо, мол, со звиадистами разобраться. Мы сразу поняли: дело не чисто. (Молодежь не знает, что тогда в Абхазии творилось: сторонники Звиада Гамсахурдия собирались вокруг грузинского театра, устраивали голодовки).

Сейчас трудно даже представить, что мы тогда существовали на одном пространстве с врагом. И вот этот враг стал проявляться. Как рассказать все это тем, кто событий того времени не видел, не чувствовал кожей. Наверное, это как в фильме про оборотней. Только всё это на самом деле было. С нами…

– Даже к нам в гвардию затесался предатель, – рассказывает Эдик. – Имедо Хурцилава его звали. Обнаружилось это просто. Однажды один из наших товарищей, Джон Цвинария по кличке Махно, выпил лишнего, ворвался на территорию части, хоть и был в увольнительной, и давай заводить БТР: «Сейчас, – приговаривает, – разнесу я в щепки Сосо Ахалая…» Это как раз пришлось на мое дежурство, но все происходило так быстро, что я успел только клеммы снять с БТРа, так что завести он его не смог… Это был единственный способ остановить его. А точнее, остановить БТР. Потому что Махно остановить оказалось невозможно. Не справившись с одной машиной, он вскочил в «газик», на котором мы хлеб перевозили, и помчался к турбазе имени XV съезда комсомола (так тогда называлась гостиница «Айтар»), где базировались наши грузинские «друзья». Мы с ребятами следом.

– Подъезжаем, видим: забор поврежден, «газик» тут же брошен, помятый, без переднего бампера (следы неудавшегося тарана), – Эдик мыслями снова там, в прошлом. – Навстречу нам торжественно спускается Сосо Ахалая, а рядом с ним суетится и что-то шепчет на ухо наш Имедо. Представьте, едва наш Махно успел доехать до турбазы, а нас уже окружают журналисты, словно они ждали, когда мы появимся:

– Как вы прокомментируете этот вопиющий случай в абхазской армии?

Тут уж сомнений быть не могло: Имедо – предатель!

– Какие тут могут быть комментарии? Мы преследовали нарушителя! Он к абхазской армии никакого отношения не имеет! – говорю, а сам сверлю Имедо глазами. Он понял, что за ворота турбазы ему лучше не выходить.

– До определенного времени все стратегические объекты в Абхазии – аэропорт, тюрьму и т.д. охраняли мы, – продолжил Эдик, – однако такое положение вещей, видимо, не всех устраивало, и после настойчивых уговоров и обращений к Владиславу Григорьевичу Ардзинба главы Галского района охрану объектов в своем районе галские взяли на себя. Потом стало понятно, что зря это допустили. Мой пост был в Драндской тюрьме (там я, кстати, и был в день, когда началась война), а на Скурче стояли ребята из «Катрана».

Прошло уже больше двадцати лет, и уже стало забываться то тревожно разлитое в воздухе предощущение грозы. А вот сейчас, во время нашего разговора (а может быть, оттого, что еще и день такой – 14 августа), оно, словно выпущенное откуда-то из закрытого сосуда, материализуется и снова разливается в воздухе.

Ребята вспоминают довоенный эпизод, как они обнаружили неподалеку от своей базы, в агудзерском доме отдыха, целое боевое соединение мхедрионовцев.

– Это в июне было, – рассказывает Эдик. – Мы с Мущни искали одного его знакомого (не помню, кого именно), подъехали к воротам, а навстречу нам высыпала большая группа, кто-то выглядывал из окон… Они приняли нас поначалу за своих. Мущни подошел, спросил: «Нет ли с вами такого-то?» и бровью не поведя отошел.

– Эта удивительная способность Мущни напрочь убирать с лица все эмоции порой просто доводила до бешенства. Таким образом он без единого слова мог любого заставить выполнить все, что требовалось… – Эдик говорит, и глаза его становятся грустными. – Значительно позже, уже осенью, на Восточном фронте, когда мы, вусмерть уставшие и не способные шевелиться, бросили лопаты и спрятались от дождя в каком-то относительном укрытии, Мущни – вот так же – совершенно молча – продолжал копать окоп. Земля скользила под сапогами, и на руках его начали лопаться кровавые волдыри, и, в конце концов, когда умолкли постыдные наши шутки об его археологическом прошлом и зловещий шорох дождя прерывал только лязг лопаты, мы все снова вернулись на свои места и продолжили работу. От жара тел на нас сохла одежда, и пристыженный дождь в конце концов закончился.

– Недавно, – снова продолжил Эдик, – по АГТРК промелькнули кадры: из окопа на Восточном фронте поднимается Миша Демьянов, потом Мущни, Пашка (был с нами в Ануарху), Олег Попов, который погиб в Кочаре… Сняты кадры эти буквально за считанные дни до гибели Мущни… Мы были между Кочарой и Цагерой. И адзюбжинцы нас тогда спасли. Вовремя подоспели. Конечно, в армии бывало всякое. Во время войны, особенно вначале, силы были неравные, и нам нужно было воевать точно как в поговорке: не числом, а уменьем. Так что пустить под откос поезд с техникой и боеприпасами было ощутимее всего для частей грузинской гвардии. Так вот, несколько раз делаю закладки со взрывчаткой, а поезд как ни в чем не бывало мою взрывчатку проходит и мчится дальше. Я начал сомневаться – может, со взрывчаткой что-то не то. И тогда я решил остаться рядом, практически у места закладки (конечно, это риск огромный) – все в порядке, сработало! А в другой раз, когда я отошел на положенное по инструкции расстояние, – снова осечка!

Через несколько лет после войны за одним столом встретился я как-то с парнем из соседнего села. И вдруг он мне и скажи: «Удивлялся ты, наверное, что твои закладки так часто не срабатывали? Так это я их вынимал…»

Счастье, что в тот день мне не удалось схватить этого пацифиста за ворот… Больше, признаться, я его не видел. А специально искать не стал… Зачем, спрашивается, он признался мне, что удалял мои закладки? Ради чего? Может быть, его все эти годы мучила совесть? А ведь человек этот – ветеран войны, награды, наверное, имеет…

…Однако пора вернуться в день нынешний. Именно теперь, спустя много лет, я все-таки получила ответ на мучивший меня вопрос. Получила просто, даже не произнося его вслух. Кто-то с горечью произнес: «Если бы Мущни Хварцкия был жив, все было бы в нашей стране по-другому».

– Именно так, – твердо поддерживает говорящего Сергей Аршба, – ведь Мущни обладал непререкаемым авторитетом.

Я не просто верю. Мне даже становится легче дышать оттого, что я услышала эти слова. И я понимаю: все еще будет очень хорошо. Словно Мущни жив. И я снова чувствую себя защищенной.

Юлия СОЛОВЬЕВА