Мой сосед Габуния – отчаянный парень

Так она начиналась, абхазская гвардия

Он и младше-то меня всего лет на пять, не больше. Но в детстве эти пять лет – колоссальная разница. Когда мы с подружками играли в войну (страшно подумать, девчонки тоже играли в войну), ему, очаровательному кудрявому карапузу, отводилась роль старшего сына каждой из нас по очереди. Он был нашим единственным настоящим ребенком. Остальными «детьми» были куклы и большой плюшевый медвежонок.

Наша детская «война» была суровой: нужно было попасть через «линию фронта» с оккупированной фашистами территории к «своим». Кукольных детей мы несли на руках, а Эдик шел сам, сосредоточенно посапывая. В руках он нес палку. По игре это был автомат, ведь он был единственным среди нас мужчиной. Мальчишек его возраста на улице было мало, вот и приходилось ему играть с нами. Дома звали его Пузик – из-за пухлых румяных щек.

А потом все как-то завертелось. Эдик отслужил в армии и поступил в Ленинграде в политехнический техникум. Со строительным делом он был знаком с детства (его папа Владимир Габуния работал водителем, возил стройматериалы). Вернулся домой Эдик незадолго до войны: вид у него был серьезный, черные очки придавали ему загадочность Аль Капоне, и он не расставался с ними даже на войне и во время наступлений. Так и оставался в душе мальчишкой.

Как только в Абхазии стал формироваться полк внутренних войск – в народе его сразу нарекли гвардией, – Эдик Габуния оказался в числе первых, кто тут же отозвался и принял активное участие в его становлении. Идея создания национальной армии заключалась в том, чтобы готовить местных ребят к военной службе – ведь набиравшая обороты перестройка несла советскую страну в неизвестном направлении. Служба всецело завладела душой и разумом Эдика. Приходя домой в увольнительные, он с трудом находил себе место. Другое дело, если свадьба у соседей или родственников (помогал он всегда с удовольствием), но мысли его были все равно в Агудзере. В Агудзере, на базе охранного подразделения СФТИ, был организован учебный центр. Занятия по боевой подготовке проводились прямо на берегу моря. Новобранцев готовили хоть и в ускоренном режиме, но – теперь уже можно сказать – на высоком профессиональном уровне.

Даже сейчас, сколько уж лет прошло, у его мамы Аиды Зарандия дыхание перехватывает, когда она вспоминает, как загорались глаза сына, когда он рассказывал, как они живут и тренируются, о ребятах, о командире Владимире Аршба, о Мушни Хварцкия, который был комиссаром гвардии.

Разговоры с Мушни – это особая часть жизни каждого, кто хотя бы раз присутствовал при них. Теперь, когда Мушни стал легендой, знавшие его говорят: так и хочется «отмотать» жизнь назад и продлить каждое мгновение его присутствия рядом. К сожалению, многие из тех, кто был по-настоящему близок с Мушни, погибли, а оставшиеся в живых вспоминают о нем с трепетом. Это как сдерживать дыхание в комнате, где чуть теплится пламя свечи. Выдохнешь как следует, и огонек потухнет. Близким трудно говорить и писать о Мушни. Я могу сказать лишь одно: ему совершенно чужда была поза, и все, чего бы он ни касался, приобретало порядок и смысл.

Вот и Эдик – человек с неуемным темпераментом – безоговорочно считался с авторитетом комиссара.

Трудно сказать, как сложилась бы судьба Эдика, если бы не война… Мятежный он был парень, маялся без серьезного дела. Психологи считают, что это свойственно крупным личностям. То есть рождается человек с большим потенциалом, со способностями недюжинными, а строгий отец ему говорит: «Дед твой был сапожником, и я не бедствую, тачая сапоги. Так что и тебе, сын, на роду написано – сапожником быть». Но кому дано знать – кто для чего родился? Кто-то, может быть, для того, чтобы опровергнуть, к примеру, теорему Ферма или построить новый «Протон»...

Эдик, вне всякого сомнения, был талантливым воином. Об этом сегодня с некоторой грустью рассказывают его боевые друзья. Впрочем, способности к военному делу, выносливость, смекалка в сочетании с фантастической, какой-то ягуаровой гибкостью в самой природе абхаза. «Правда, – немного смущаются служившие с Габуния товарищи-гвардейцы, – свободный он был человек… При всем уважении к командирам не мог вместить себя в дисциплинарные рамки». Как сказали бы сегодня, позволял себе слишком много «креатива».

За считанные дни до войны мы в перерыв, по обыкновению, пили кофе на пристани, у Акопа. Подошел Мушни. Он был уже постоянно в камуфляжной форме. По лицу было видно, что его мучает проблема, решение которой не полностью зависит от него.

– Только что от Владислава (как коллега-археолог Мушни назвал Президента по имени. – Ю. С.), – вполголоса объяснил он свое появление здесь в разгар дня. – Сосед-то твой… В выходные все отделение милиции к стенке поставил… Сидит теперь. Выручать надо. После обеда обещали помочь… – В этот момент, судя по всему, Мушни представил, как молодцеватый гвардеец (слава Богу, в штатском) ставит к стенке с десяток трусоватых пижонов – маменькиных сынков, с трудом сдержал смех, и в глазах запрыгали веселые «чертики».

Речь, конечно же, шла об Эдике…

Владислав Григорьевич слово сдержал: в тот же день Эдик Габуния вернулся в часть к товарищам под честное слово Мушни «наказать его по полной программе». Судя по всему, наказать его в батальоне не успели: началась война.

Каждый, переживший 14 августа, пережил его по-своему. Каким был этот день для Эдика, я могу судить только по рассказам тех, кто оказался тогда с ним рядом. В первые часы войны ребята из агудзерской части оказались в очень сложном положении – враг, отлично вооруженный, на современных машинах надвигался по шоссе… Они сегодня сами удивляются – с каким хладнокровием одни закапывали оружие и обмундирование, в то время как другие выходили в открытый бой навстречу захватчикам. Эдик переоделся в штатскую одежду и, поскольку его задача здесь, на месте, устремился вдоль железнодорожной дороги к Сухуму. По дороге ему удалось добыть трофей – автомат, разоружив кого-то. Вышел к ИЭПиТу, спустился в город.

Как рассказал мне Вахо, Вахтанг Гвинджия, для них, офицеров гвардии, в тот момент не существовало ни паники горожан, ни хаоса. Надо было, как в алгебраической задаче, исходя из наличествующего оружия, количества патронов и вероятности появления противника с той или иной стороны, просчитать и выстроить собственные действия. И они эту задачу выполняли. Армейские не просто так называют войну работой. Это иного – особого – рода работа: и ценой самой малой ошибки в ней становится жизнь.

Поскольку сегодня мы ведем речь об Эдике, которого уже нет с нами, я не стану отвлекаться и перескажу все, что мне удалось узнать от его товарищей. По словам Вахо, после того как им удалось у Красного моста несколько «охладить пыл» наступающих грузинских частей, они, устроившись у пристани на траве, по рации связались с теми, кто оставался в Агудзере и держал оборону на берегу. «Нам удалось отправить за ними обычный прогулочный катер, – вспоминает Вахо, – в это время с нами уже был Эдик. Он словно вырос из-под земли, добытый автомат подарил Рудику Адлейба. Мне не раз приходилось на этот счет спорить – некоторые уверяют, якобы Эдик Габуния прибыл на катере. Это не так. Он уже был с нами. Когда катер вернулся, он прыгнул на палубу, чтобы помочь ребятам. Вот почему и сложилось такое впечатление… В качестве аргумента в спорах я каждый раз привожу этот факт с трофейным автоматом».

Сейчас я страшно жалею, что не успела сразу после войны расспросить обо всем у самого Эдика. Он часто выходил на угол нашей улицы, поджидая сестру или мать, и мы перекидывались парой фраз. Ведь казалось, вся жизнь еще впереди – наговоримся и все военные подробности запишем. Теперь, когда его нет, приходится по крупицам собирать рассказы о нем… Он умер вскоре после войны. Сказались раны...

Я говорю с людьми, которые никогда не ноют, ничего ни у кого не просят и сами справляются с суровой болью ран двадцатилетней давности. Все они знали и помнят Эдика Габуния. Это человек, говорят они о нём, сумевший пронестись по всем фронтам и повсюду оставить воспоминания о своем бесстрашии. Удивительно, но почти каждый, к кому бы я ни подходила, сразу понимает о ком речь. Яркий он был парень, отчаянный… Друзья рассказывают, что Эдика было не удержать, он ни минуты не мог усидеть на месте: искал адреналин даже там, где его и так было в избытке. Носился с какой-то невероятной скоростью – в те первые часы и дни – по городу, а потом – по фронтам. К сожалению, между первым и вторым у него получился перерыв – после серьезного ранения, полученного на повороте к Новому району, у «Ветерка», ему пришлось перенести операцию и провести в госпитале не один месяц. Спасибо хирургам. Спасли, хоть и исполосовали знатно. Едва он почувствовал, что силы возвращаются к нему и перестала кружиться голова, как тут же ринулся в самое «пекло». А самым трудным было положение на Восточном фронте. В это время его родители и сестра Элисо находились в Пакуаще, родном селе матери его, Аиды.

– По осени разных запасов у нас было много, – вспоминает Аида, – и мы постоянно готовили что-нибудь посытнее и кормили наших защитников. Я особенно переживала за добровольцев, мы с дочкой даже старались незаметно подложить им добавки, постирать что-нибудь из одежды… Ведь они были вдали от дома, а наши все-таки могли забежать к своим, помыться, немного отдохнуть. И вот однажды приходит парень из кабардинской группы (он у нас часто бывал) и дарит мне очень красивый платок. Я просто онемела. Война, ужас вокруг… И вдруг – платок в подарок. А он засмеялся: «У меня сегодня день рождения. Вот решил отметить его таким образом. У вас я всегда свой дом вспоминаю, ведь у меня сестра Аида…»

Все, кому довелось бывать с Эдиком в деле, рассказывают, что он просто творил чудеса: подрывал бронетранспортеры и танки, мог так спрятаться и затаиться, что его невозможно было обнаружить, и в нужный момент выпрыгнуть буквально из-под земли. Он стремился быть там, где шла самая жаркая схватка. Если наступало затишье, перебирался на другой участок фронта, где надо было драться. Он менял подразделения, и нарушения дисциплины ему прощались исключительно из-за его заслуг. Он был ранен еще раз – и снова серьезно, но чуть набрался сил, сбежал из госпиталя…

Близкие вспоминают, как он входил в Сухум – бесстрашный, и, чего уж скрывать, своим бесстрашием бравирующий. Шел посередине проезжей части. На лице – любимые черные очки, словно на прогулку собрался. Опасно было… Казалось, вокруг нет никого, но это была обманчивая тишина и пустота. И вдруг рядом с ним пошел ещё один парень из группы. Тогда Эдик Аршба (он был старше Габуния по возрасту, и тот с его мнением считался) крикнул ему: «Пожалей того, кто рядом!» Только тогда Эдик Габуния ушел с дороги, понял, что рискует не только своей жизнью… Товарищи – вот что было для него свято…

Когда Эдика не стало, меня в Абхазии не было, и для меня он – словно уехал куда-то. И это чувство я берегу… В доме, где живут мама и сестра нашего Эдика, – на самом видном месте его фото: он на главной площади Сухума в день освобождения города. Его радостное узнаваемое лицо – как символ доброты и силы. И только с этих позиций – Доброты и Силы Защитника – надо продолжать жить на свете всем нам, оставшимся на этой земле.

Юлия СОЛОВЬЕВА

P. S. Спасибо всем, кто поделился со мной воспоминаниями об Эдике Габуния – Эдику Аршба, Вахо Гвинджия, двоюродным братьям Абухба – Зауру и Дауру, Эдику (Раулю) Дараселия.