А дом все ждет…

Судьбы людские

В селе Ачандаре Гудаутского района жил зажиточный крестьянин Раджаб Лазба. Женившись в положенное время на девушке из рода Пасания, он был счастлив. Жили дружно, ждали детей. Шли годы, а жена так и не обрадовала его наследниками. Уже родственники жены стали поговаривать: «Не вернуть ли им свою бесплодную сестру в отцовский дом?» Но Раджабу не хотелось расставаться с любимой женщиной. Тогда жена сама предложила ему привести в дом другую и даже подыскала достойную. Раджаб согласился и привел в дом вторую жену – из рода Каландия, которая родила ему дочь, потом еще одну, затем третью... И вдруг… первая жена родила мальчика, потом еще одного, потом третьего... В конечном итоге в доме было шесть девочек и три мальчика. Обе женщины в мире и согласии стали воспитывать детей.

A муж заказал у гончара большой кувшин с двумя ручками – жены любили ходить к роднику вместе, беседуя по дороге. Все дела по хозяйству они делали сообща. Вот только много позже, когда Раджаб Лазба умер, на могилу к мужу они ходили порознь. Может, какие секреты каждая ему хотела сказать? ...Когда мальчики стали подрастать, отец решил крестить их и отдать в Новоафонскую церковно-приходскую школу, которая недавно открылась. В начале XX века в Абхазии, как и во многих других краях мира, разразилась эпидемия под названием «испанка», которая косила всех подряд, унесла миллионы жизней. Не пощадила она и братьев Лазба.

Отец решил крестить последнего сына и определить его в эту же школу – так хотелось ему видеть сына грамотным, но тут родственники подняли бунт: «Ты пошел против Аллаха, крестил детей, вот Всевышний и наказал тебя, хочешь и последнего сына лишиться?».

Отцу пришлось смириться. И его единственный сын Ибрагим остался неграмотным. Это был мой дед.

Он женился по взаимной любви на синеглазой красавице из рода Трапш (к ней, говорят, сам Лакоба сватался в свое время). Посадив ее на лошадь, под прикрытием ночи, дед привез ее в отцовский дом, где все уже было готово к свадьбе. Родила ему Назя (так звали мою бабушку) десятерых детей – семерых сыновей и трех девочек. И стали они жить в радости и приятных хлопотах.

Дети подрастали, но отправлять их в Новоафонскую школу (благо, никого не надо было крестить – советская власть на дворе) далековато, малы они еще. Отец решил дать начальное образование дома. Выделил большую комнату под класс. Учителя приходили на дом, расплачивался Ибрагим с ними золотом, которого, говорят, у него было достаточно.

По мере того, как дети вырастали, они один за другим отправлялись доучиваться в городскую школу. Вскоре самый старший – Миша поступил в Высшую политшколу в Ленинграде, одновременно работал в Эрмитаже заместителем директора по хозчасти, второй – Шура – студент Московского мединститута, Дыщкуа (Дмитрий) заведовал организацией Союзтранса в Сухуме, Наиб – мастер по дереву, строил дома, его рук мебель до сих пор стоит в дедовском доме в селе Анхуа (в 20-х годах Ибрагим переселился из Ачандары в Анхуа, в небольшой дом, а в 30-е годы построил большой дом из каштана, который стоит до сих пор). Шамиль после окончания Новоафонской школы стал работать учителем в школе ликбеза в родном селе. Кан был с отцом – опора и надежда в хозяйстве. Самый младший сын Константин (Котик, как его ласково называла мать) был солистом Госансамбля песни и танца Абхазии. Девочки были младшими. Самая старшая из них – Женя была дома, помощница матери, а Зина и Зоя учились в музучилище в Cухуме по классу фортепиано и скрипки.

В период посева, обработки и сбора урожая вся семья собиралась дома. И было шумно, весело, все спорилось, все ладилось. Мать, глядя на детей, молодела, лицо светилось счастьем, а отец гордился – никто его не подвел. Говорят, когда все вместе они тохали, собирали кукурузу, кто-нибудь из братьев обязательно затягивал песню, и весь семейный хор вторил ему. Заслушаешься. А еще говорят, в застольях, когда поднимали тост за кого-нибудь, желали ему такого же благополучия и лада, как в семье Ибрагима Лазба.

Беда пришла неожиданно. Заболел Шура – красавец, умница. Туберкулез. Не спасли. Думалось, горю не будет предела. Но, оказалось, самые страшные испытания были впереди.

Год 1941-й. Война. Мать проводила пятерых своих сыновей на фронт. Самый младший, Котик, мог не пойти. Как артисту, ему выдали бронь, но мог ли он остаться, когда братья уходили из дома один за другим. Только он из ребят был женат. Оставив молодую жену с младенцем-сыном, он ушел туда, откуда ему не суждено было вернуться.

* * *

Украина. Год 1944-й. Наиб Лазба – командир конного эскадрона. По приказу конница отправлялась в запас – она уже была не нужна. В этом марше Наиб и два его заместителя, шедшие впереди, натыкаются на мину. Наиб похоронен на Украине. Это единственная похоронка, пришедшая с войны.

Последнее письмо от Котика было из Севастополя (к сожалению, оно не сохранилось), в нем Котик сообщает, что сейчас он в госпитале — ему отрезало палец на руке, но указательный цел, как только выпишут – снова в бой. И он пропал в этом адском котле войны, в Севастополе. Ни среди живых, ни среди мертвых.

Никаких писем, никаких известий нет от Дыщкуа. Канул, как будто его и не было.

А вот интернет сайт «Мемориал» недавно выдал интересные сведения о Мише, о котором тоже ничего не было известно. В 1942 году он, оказывается, попал в окружение, потом – плен. Содержался в одном из концлагерей на территории Германии, был расстрелян. Похоронен в общей могиле.

С войны вернулся лишь один Шамиль (мой будущий отец). Кан не воевал. У него одна нога была короче, и его не призвали.

…Я родилась после войны, но хорошо помню, как мне было интересно перебирать и читать письма моих дядей, которых я никогда не видела, и представлять их. В комоде, сделанном Наибом, бабушка хранила все письма, дошедшие с фронта до дома, и похвальные грамоты Наиба, присланные его командованием.

…Мать пережила своих четверых сыновей, оставшихся на полях Великой Отечественной, еще почти на 20 лет. Ничего она не знала о судьбе своих детей. Каждое утро для нее было ожиданием.

Помню, когда мы, внуки, собирались в деревне, нас кормили отдельно за длинным столиком, где стояла еда не только по числу детей, но и еще четыре порции – по числу не вернувшихся с фронта. У каждого из нас, детей, был свой дядя. Бабушка просила тихо (чтоб не слышали старшие, наверное, ей было перед ними неудобно), чтобы мы звали ее сыновей (каждый своего дядю) к столу. Тогда мне казалось это игрой, а когда подросла, я поняла, какая страшная боль и тоска таились в этой худенькой старенькой женщине. Наверное, ей казалось, если позовут дети, то ее сыновья услышат, придут. Еще я помню, бабушка не разрешала закрывать ворота до позднего вечера, будто закрытые ворота отпугнут ее детей.

Остался дом один, нет здесь хозяев.

Мать умерла, проститься не успев,

И разлетелись внуки, точно зная,

Что не вернутся, даже и созрев.

А дом стоит, хоть лестница прогнила,

И сад, и двор давно уж заросли.

Они все ждут. И деревце склонилось

Над высохшим колодцем. Мне приснилось,

Вот этой ночью, что они пришли...

Людмила ЛАЗБА, преподаватель сухумской средней школы №4