Он спешил жить

Слово об Александре Бардодыме

Когда на сердце тяжело или одолевает усталость, я открываю книгу Саши «След крыла», читаю стихи и слышу его голос, вижу его улыбчивые глаза, и море поэзии уносит на своих волнах далеко-далеко в счастливое прошлое, в котором еще не было потерь – до черного 14 августа 1992 года. Сколько раз читанные-перечитанные строки, а вновь – словно подснежники после долгой зимы. Нет, Саша не ушел совсем, он продолжается в стихах, в памяти друзей, в нашей памяти. Удивительно, но Саша не дает нам забыть и друг друга, ведь память о нем побуждает нас, его друзей-сокурсников по Московскому литературному институту, к постоянному общению, к встречам, и при этом всегда с нами Саша.

Я не только училась с Сашей на одном курсе на факультете художественного перевода (абхазская группа), но и вместе мы посещали творческие семинары, которые вели Лев Озеров и Денис Чачхалиа. Интересные обсуждения оригинальных стихов и переводов, совместные посиделки в общежитии Литинститута за чашкой чая, прогулки по вечерней Москве, чтение стихов у храма Василия Блаженного – все это, конечно, сближало.

Приезжая в Абхазию, Саша бывал дома у каждого из нас, своих друзей. Но большую часть времени проводил в Новом Афоне – небольшом, божественно красивом приморском городке, где на фоне огромных темно-синих гор, уходящих вершинами в небо, виднеются золотые купола церкви. Здесь, в Новом Афоне, и нашел свое последнее пристанище наш друг Саша, московский поэт Александр Бардодым. Каким он был? Трудно сказать, ведь каждый, кто знал и любил его, запомнил своего Сашу. Один из них – Гиви Смыр, первооткрыватель Новоафонской пещеры, живописец, скульптор, ставший для Саши очень близким человеком. Вот что он вспоминает: «Кажется, что мы всегда были знакомы, с рождения, но это не так. Впервые привезла Сашу ко мне его сокурсница Мадина Тыркба. Мы быстро нашли общий язык, подружились. Много размышляли о горах, о природе. Сашу интересовало все, и он мыслил очень интересно. Для меня он стал братом. И те, кто познакомился с ним в Новом Афоне, вскоре полюбили его. Людей привлекала чистота души Саши, тяга к человеку у него была абсолютно искренней. Он умел быть другом настоящим, преданным. Он был выше всех политических устремлений, но политика могла использовать его искренность, и я этого опасался. Еще до войны многие запомнили Сашу как пламенного патриота Абхазии. Он здорово читал свои стихи на сходах Народного форума Абхазии, возглавившего в то время национально-освободительное движение абхазского народа. И сегодня я слышу, как вдохновенно читал Саша свой стих «Памяти «Киараза» и Нестора Лакоба», и все слушали его, затаив дыхание.

Саша не должен был подвергать себя опасности, но он был неудержимым, всегда хотел быть в центре событий, все знать, все видеть. Он спешил жить.

Помню, как однажды во время войны мы попали вместе в одну операцию. Грузины совершили танковый прорыв в нашу сторону от Гумисты и укрепились там. Каждую ночь под покровом темноты мы атаковали их. В ту ночь я был против атаки, мы запоздали, а надо было начинать и уходить затемно, ведь когда светло, не успеешь под обстрелом забрать ни раненых, ни убитых. И все же атака была предпринята. И вдруг я увидел Сашу, крикнул: «Это что такое, ты куда это попал?» Начался обстрел, одного убило, несколько человек ранило, пули свистели со всех сторон, бой в разгаре – и рассвело. Как забирать раненых, убитых? А Саша успокаивал нас, старших: не нервничайте, выстоим. Это так запомнилось. В тот момент мы выжили, справились с ситуацией. А впоследствии, не выдержав наших постоянных ночных атак, танки ушли. Вообще, вспоминая Сашу, я думаю о том, что люди раньше были другими, видели дальше, слышали больше, ощущали землю лучше. А Саша – он был как раз такой человек из того другого мира. Закатилась звезда».

А вот каким запомнил Сашу Бардодыма скульптор Руслан Пандариа: «Познакомил нас Гиви Смыр. Я поначалу серьезно к нему не отнесся, думал, молодой совсем, чуть-чуть походит вместе с нами по горам, по пещерам – и исчезнет. Но время шло, а он из года в год летом появлялся у нас. Я почувствовал в нем родственную душу. Постепенно мы сблизились. Саша хорошо понимал мое творчество. Я показывал ему свои скульптуры, а он мне читал стихи. Происходил своего рода творческий обмен. Он вообще очень хорошо читал свои стихи. В то время летом у меня было много отдыхающих, и когда раздавался звучный колоритный голос Саши, все вокруг замолкало. Не слушать его было невозможно. Он затрагивал проблемы Кавказа, говорил о них, и я видел, что он очарован нашей действительностью, горами, людьми. Он был романтик по духу, а таким всегда нелегко.

Когда началась война, я встретил Сашу случайно, удивился: «Ты как здесь?» И предостерег: «Тебе не следует идти на передовую». А у него, вижу, уже противотанковая граната. Тут подъехала машина, и больше я его не видел живым. Он первым как журналист приехал сюда, первым стал передавать на весь мир, что случилось в Абхазии, что здесь идет настоящая война, убивают гражданское население. В последнюю ночь прощания я находился с ним один. Я смотрел на выражение его лица, и мне запомнилось застывшее на нем удивление, вопрос: «Почему так произошло?».

Наверное, этот путь, путь поэта-жертвенника, был предопределен ему свыше».

А вот как предстает Саша в воспоминаниях Виталия Аргун, Героя Абхазии: «Я знал Сашу еще до войны. Необычный был парень. Его зацепила романтика прошлых веков, когда честь, достоинство ценились превыше всего, и этот бунтарский дух чувствовался в нем, и судьба его трагична так же, как и судьба Лермонтова.

Когда началась война, он был в числе первых поддержавших нас, прежде всего, морально. Такие люди, как Саша, поднимали боевой дух, вселяли уверенность в победе. Как забыть, что первая вылазка в тыл врага осуществлялась при его участии! Это была группа самых отчаянных, отважных. Три дня они шли по горам и вышли в районе вокзала в Сухуме, где располагались вражеские казармы, обстреляли их. Завязался бой. Когда отходили – несколько человек, и среди них Адам Хуадэ, были убиты. Саша вернулся босой, разбив ступни в кровь…

Юноша. Москвич. Из интеллигентной семьи художников. Откуда в нем была эта сила духа, эта негаснущая искра, которая разжигала пламень отваги в других?

Искренность, любовь, чистота – все это было в Саше. Он шел на подвиг по зову души и принес себя в жертву во имя свободы Абхазии».

Моя коллега, журналист Юлия Соловьева передала мне воспоминания Резо Берулава, офицера запаса, из Очамчырского района: «Известие о начале войны застало меня в Херсоне. Враги уже десантировались в Гагре, путь к своим из Адлера был перерезан, и я отправился в Майкоп. Присоединился к основной группе добровольцев- конфедератов. Вместе с ними я попал на Архыз, а оттуда пробираться домой пришлось горными тропами. Шли стремительно, останавливаясь только для того, чтобы наскоро поесть. Мы делили котелок с молодым парнем в красивой вышитой черкеске. Почти не разговаривали – настолько велико было напряжение. Признаюсь, я сразу заприметил этого парня – он при малейшей возможности садился в стороне, вынимал блокнот и что-то записывал.

Когда нас встретили в районе Ауадхары, мы потеряли друг друга. Потом несколько раз пересекались еще в Гудауте. А имя его я узнал только после его гибели. Это был Саша Бардодым. Осталось светлое чувство близости мощной личности и чистого светлого человека».

Еще одни воспоминания – поэтессы Гунды Саканиа. Она тоже училась в Литинституте, но курсом старше. Саша часто бывал у Гунды дома. «Истинные поэты – воины света, воины добра, воины духа, только им открываются тайны вечности и бессмертия, и прожитый ими миг становится вечностью, – говорит Гунда. – Прожить в миге вечность и пронестись яркой кометой с молниеносной быстротой, обжигая наши сердца, оставив след, след крыла в наших душах, познать настоящую жизнь и любовь, смерть и вечность, и успеть спеть свою песнь в 26 лет и остаться красивым, юным, ярким, отчаянным поэтом. Это наш Саша, наш поэт, наш друг, наш гость. Абхазия была домом души поэта, здесь его ждали чуть ли не в каждой деревне, но особо – в Новом Афоне и Сухуме. Его тянуло сюда, и он всегда спешил в Абхазию. Здесь все ему было по душе. Часто мы – Саша, Саида Делба, Роин Агрба, Алина Ачба, Ира Завьялова – собирались у Гиви Смыр в Новом Афоне. В доме у Гиви Саша чувствовал себя как хозяин, любил ухаживать за нами, угощать нас. Вместе с Гиви мы поднимались и на «Орлиное гнездо», оставались на ночь в доме, пили чай. И здесь, в горах, читали свои стихи. Больно, но вспоминаем Сашу всегда со светлой грустью и тихой радостью. И каждое слово о нем дышит искренностью. Его присутствие ощущается нами постоянно, нет той пустоты, которая пугает, а есть полнота настоящей жизни. Истинные поэты не умирают, истинные поэты погибают и только они знают цену смыслу жизни»…

Закрываю книгу Саши, а голос его продолжает звучать:

Может, к лучшему

все изменится.

Белый ветер ушедших лет

Дунет холодом –

зелень вспенится

И с шипеньем сойдет на нет.

Погружась в пустоту

безбрежную,

Я пытаюсь увидеть пристани,

Где сверкнет красотою свежею

И застынет росою чистою.

Все-таки Саша предчувствовал свой ранний уход из жизни.

Нет, Саша не ушел совсем, он продолжает жить. Он, как сказала Гунда, только поднялся в горы, самые высокие горы, он – в горах, там, где самые чистые души, а до нас доходит только след их крыла, только след и зов, и остаются воспоминания – они горят неугасающей свечой.

Лейла ПАЧУЛИЯ

(Подготовлено для московского издания книги об А.Бардодыме, печатается в сокращении).