Аромат шампанских яблок

Очерк

14 августа 92-го. Лето в самом разгаре. Уже с утра жарко, но природа настолько богата, зелени вокруг так много, что жара не очень-то и ощущается. Заходишь во двор и сразу чувствуешь аромат шампанских яблок. Хуап – село высокогорное, фрукты созревают здесь чуть позже, чем в прибрежной полосе. Птицы, будто соревнуясь, с раннего утра открыли такой концерт – заслушаешься.

Всё было слишком хорошо, слишком спокойно.

Беда грянула нежданно.

Муж – Матбей Зантария снял со стены старую отцовскую одностволку и направился к воротам. Дети прижались ко мне, слёзы хлынули сами собой. «Ну что ты плачешь, не на войну же иду. Как пришли, так и уйдут»,– сказал он, оглянувшись.

А они не ушли.

Вмиг я перестала слышать пенье птиц, сиротливо у яблони осталась корзина с шампанскими яблоками, аромат которых я не ощущала, как-то вдруг потемнело при ярком солнце и ясном небе...

Война. Дни проходили почти незаметно: школа, сбор чая, трое маленьких детей. А ночи были длиннее, чем когда-либо. Электричество часто отключали. При керосиновой лампе – ужин, после того как дети уснут, отвлекаю себя от дурных мыслей приготовлением к завтрашнему дню, стряпней, уборкой. От мужа никаких вестей.

Уже давно нет хлеба, не пекут, граница на Псоу закрыта, из России ничего не поступает.

В магазине появился сахар, но у меня нет денег, а так хочется выпить чаю. Прошу в долг – не дают. Кто-то из покупательниц говорит: «Твой мог бы и не пойти на войну, единственный кормилец, ни матери, ни отца». Я оторопела. Об этом у меня и мысли не было. Разве он один? Не дай Бог, если он погибнет, у нас два сына. Да и перестала бы я его уважать, прикройся он этим. А без сахара мы проживем. Вон висят связки сушеной хурмы, вприкуску с чаем – чем хуже сахара!

Беженцы из Сухума хлынули потоком. У наших соседей их 23. Котик Харазия, хозяин, с женой вытащили все запасы, пустили под нож часть скота. Помогала, чем могла, в основном овощами. В том году огород особенно уродился.

Среди 23-х оказалась молодая мать с новорожденным, которому от роду было два дня. Она бежала из роддома от ужаса и гибели. Где он сейчас, уже взрослый юноша, который окунулся в войну, успев только родиться?

А сам сосед-хозяин обил все пороги штаба в Гудауте, требуя оружия, чтобы пойти на фронт. Там уже был его единственный сын Юра. Но оружия не дали, ссылаясь на то, что ему уже за 60. Тогда, снарядив пару лошадей, Котик Харазия отправился в горы встречать добровольцев, благо, он хорошо знал горы, не раз бывал на перевалах.

Однажды большая группа ребят с Северного Кавказа расположилась недалеко от нашего дома. Уставшие, они отдыхали в ожидании транспорта. И дети, и взрослые кинулись их расспрашивать, благодарить. А они нас подбадривали. Вдруг одна из женщин обратила наше внимание на обувь ребят. Да и обувью это было назвать нельзя. Многие подошвы привязали к стопе какими-то шнурами, чтобы окончательно не сбить ноги. Женщины ринулись опять в свои дома. Приносили обувь своих мужей, детей, братьев, ушедших на войну, какие-то сладости, сыр, кислое молоко, кто-то нес кувшин с вином, фрукты, а соседский мальчишка почему-то притащил машинку-игрушку и всё пытался отдать одному из ребят, который что-то ему говорил, улыбаясь...

Первые раненые, первые убитые... Истошные крики по погибшим особенно страшны по ночам. Сквозь тишину по всему селу проникающий в самую душу крик безысходности, бессилия и горя. Что может быть страшнее?

Чёрный цвет стал основным в одеянии женщин. Даже те, кто дождётся своих родных, будут ещё долго носить этот цвет, который отражал состояние души, сострадание с другими, сочувствие другому горю. Не хочу сказать «чужому». Разве во время войны было чужое горе?

Всё было вместе: беда и надежда, горе и радость, неудачи и победы... А как там, в Новом Афоне, в отцовском доме? Афон бомбят. Мой брат Беслан с гранатомётом на Гумистинском фронте, другой брат Руслан – на своей машине после боёв под обстрелом вывозит в госпиталь раненых и убитых. А дома семеро детей – мал мала меньше. И мать, бабушка, которая готова закрыть собой любого из своей большой семьи, – но что она может? Ждать и надеяться.

Открыта первая страница скорбного списка погибших новоафонских ребят. Среди них бывшие мои ученики. Я не могу представить их мёртвыми, они для меня остались такими же, как я их помню.

Афонские ребята,

Мои ученики,

Защитники-солдаты,

Мои озорники...

Часто соседки собираются у меня послушать сообщения по телевизору, поделиться новостями с фронта, облегчить душу. Уже и до нашего села стали доноситься взрывы. Даже дети научились их распознавать: если гулко и отдалённо – значит, стреляют наши, если отчётливо – стреляют по нашим.

Все беды переживали как собственные.

Попала в плен молоденькая медсестра Лия Топуридзе. Пытки, издевательства, смерть...

Господи, что пережила её мать!

Ах, девочка моя,

погибла красота.

О, море, горы, неба высота,

Снимите боль,

какую я не знала...

Изредка наведывался муж. Для нас с детьми это были очень радостные дни. Он, к счастью, уцелел в войну, сегодня – полковник в отставке, работает в Министерстве обороны. Муж привозил с собой вязальные нитки, и ночами я вязала тёплые носки на фронт. В пакет с носками я вкладывала бумажку с моими именем и фамилией, и кто-нибудь отвозил это в Гудауту. Мой двоюродный брат Алик Лазба с юмором рассказывал, как однажды в окопе стали раздавать тёплые носки. «Смотрю, товарищу рядом достаётся пакет с твоими данными» (очевидно, не вытащили перед отправкой). «Я тут же конфисковываю их у него, отдаю свои. Думаю, твои носки меня оберегали».

Зима была необыкновенно снежной. А в нашем селе особенно. Снега столько намело, что приходилось по утрам раскапывать тропинку к калитке. Соседи скидывали с нашего бельэтажного дома снег, и образовались огромные сугробы. Я подставляла лестницу к крыше, дети туда взбирались и оттуда прямо в сугроб. Дети оставались детьми, они, конечно же, скрашивали мою жизнь, на время забывались горести, тревоги, трудности...

В этой войне для меня самым страшным был день 14 декабря. Я помню бесконечную вереницу гробов и горе, горе, горе… Господи, что за испытание ты дал тем, кто потерял самых близких? При одной мысли, что они сгорели заживо: дети, женщины, старики, неродившиеся младенцы, останавливается кровь. Я помню совершенно отрешённый взгляд куда-то Владислава Григорьевича Ардзинба, стоявшего с непокрытой головой под непрекращающимся дождем со снегом. Всеобщее горе было и его горе, как всегда.

Потом, после войны, я встретила друга детства Эдуарда Нанба, известного до войны певца, «соловей Абхазии» – его называли. «Я двое суток искал своих девочек и не нашёл», – сказал он с тоской. Кого можно было узнать, найти в этих обугленных, искорёженных, чёрных комках сгоревших человеческих тел? Эдик больше никогда не пел.

Иногда заглядывает Мирод Гожба. Он друг нашей семьи, желанный гость, замечательный собеседник. Обыкновенный крестьянин с трёхклассным образованием был одарён от природы умом и сообразительностью, мудростью и юмором. У него была замечательная библиотека, книги ему дарили, покупал сам и всё читал. Многое не понимал, во многом сомневался. Никогда не стеснялся прийти и спросить, посоветоваться. Ему уже было за 60, а глаза всегда юно улыбались, даже если он рассказывал о серьёзном или даже грустном, глаза всё равно улыбались.

Мудр по-стариковски, а задор юношеский. Наверно, поэтому он одновременно был на селе председателем и совета старейшин, и совета молодых. Иногда он был даже наивен по-детски. Как правило, просил чашечку кофе и чтоб я обязательно посмотрела в неё. На мой вопрос, неужели он верит в кофейную гущу, он совершенно серьёзно меня уверял, что всё мною нагаданное сбывается (при этом глаза всё равно искрились).

Несмотря на свои годы, он ушёл на войну. Однажды в одной из передач с передовой я увидела его среди девушек-медсестер, отдыхавших прямо на траве. Рядом с Миродом – Мзия Бейя. Моя первая выпускница в начале педагогической деятельности, в далёкие 70-е годы. Помню Мзию – невысокого росточка, она не была красавицей, но держалась всегда королевой, с высоко поднятой головой, суперактивная, в гуще всех школьных дел, организатор всех интересных мероприятий. Увидев её по телевизору, я нисколько не удивилась. Такая сидеть дома не будет, она и на войне впереди, там, где особенно трудно.

Мирод трепетно относился ко всем девочкам. Он рассказывал мне о них как о самых храбрых, самых надёжных, самых святых в этой страшной войне.

Как-то он мне признался, что за всё время пребывания на войне никого не убил, не сжёг ни одного дома. На мой вопрос, почему же он на войне, улыбаясь, сказал: «Моё присутствие, я думаю, делает ребят более решительными, они стараются меня отгородить от трудностей войны, а я хочу их сберечь».

Мирод погиб в сентябре в конце войны. Я помню его разбитое осколками лицо, застывшее от горя, с сухими глазами лицо его жены, оторопевших, не осознавших еще всю глубину трагедии детей.

Мирода не стало. Сколько лет прошло, а он часто мне вспоминается: его рассказы о поездке в Турцию, о ребятах, с которыми он был на фронте, об односельчанах, о семье, которую он безгранично любил и гордился ею, и еще о многом, многом... И чем больше времени проходит, тем понятнее слова поэта: Лицом к лицу лица не увидать,

Большое видится

на расстоянии...

В короткое время отпуска домой, в школу приходит Дима Анкваб и прямо ко мне на урок. Какой там учебник истории! Вот она, живая история в образе Димы. Мы тут же окружаем его, ребята рассматривают его автомат, затаённо слушают его рассказы, он отвечает на мои вопросы. Дима – мой выпускник предвоенного 1992 года. В этом классе было 8 ребят: 4 девочки и столько же мальчишек, которые потом уйдут воевать.

Дима погиб в начале июля, у нижнего течения реки Гумисты. Был связистом в отвлекающей группе «смертников». Каждый год мы всем классом собираемся у его могилы, вспоминаем еще и еще раз всё, что связано с Димой, кто-то всплакнет, кто-то вспомнит его смешные выходки...

Мартовское наступление ждали все, ждали с надеждой на освобождение столицы, с надеждой на окончание войны. Но оно захлебнулось. Я знала, что мой Беслан участвовал в нем, но кто скажет о его судьбе?

Я не помню, кому оставила детей, не помню, на чём ехала, кто меня вёз. Помню только, что, когда ступила на улицу братьев Лазба, что на окраине Нового Афона, шла, спотыкаясь и как могла быстро. За один дом до отцовского мне встретился сосед, который, видя моё состояние, поспешил успокоить: «Он дома, вернулся». Слёзы хлынули градом.

Беслан стоял на возвышенности у отцовского дома и будто ждал меня. Я обняла брата без слов, продолжая плакать, и мы долго стояли, не двигаясь. В его крепком объятии были, наверное, и горечь поражения, и боль неудач, и то, как погиб его друг, а перенести тело через реку он не мог, потому что надо было помочь раненному навылет в щеку греку-афонцу, который захлёбывался кровью, но он был жив, а друг мёртв. Он уложил друга недалеко от прибрежного куста, запомнил, чтобы потом вернуться за ним. Но вернувшись, он не нашел тело друга, скорее всего, его унесли воды разлившейся Гумисты.

Как сказать об этом матери, поймёт ли она его?

Беслан погиб 5 июля при освобождении Камана в контактном бою. В тот день шёл мелкий, колючий, не по-летнему холодный дождь. Мать была одна дома. Она металась по всему двору, не находя себе места. Всё валилось из рук. Она знала, что идёт бой в Камане и там её сын Беслан. Другой сын Руслан вывозит раненых и погибших с поля боя, невестки помогают в госпитале, все внуки в Хуапе, подальше от снарядов. Ближе к вечеру у ворот остановилась машина. Вышел мужчина. Это был её двоюродный брат Володя Аргун. Он также вывозил раненых и убитых на своей машине. Володя молчал. Мать сразу всё поняла. «Дааугама?» – спросила она. «Даазгеит», – ответил он

Мать пошла открывать ворота.

Всё время, пока Беслан покоился, она не проронила ни слезинки. Только изредка, как-то странно посмотрев по сторонам, быстро подходила к сыну, целовала в нос и так же быстро отходила.

Через год, когда мы окончательно прощались с Бесланом, я всё-таки у нее спросила, почему она не оплакивала сына, ведь легче было бы. Она удивлённо посмотрела на меня: «Как я могла, там же Сонечка сидела!» А Сонечка – её соседка и подруга – ничего не знала о сыне, кроме того, что он погиб, а тело не нашли. Мать считала, что ей повезло: ведь вот её сын, его можно потрогать, проститься, а потом приходить на могилу.

Господи, не дай мне никогда познать эту мудрость!

В этот роковой день Беслан просил ребят в случае его гибели спеть над ним «Ахура ашъа», но они не выполнили его просьбу: то ли не до этого было, то ли не умели петь.

Но мать, зная об этом, часто вспоминала и сокрушалась, что не выполнена последняя просьба сына. Видя её страдания, сосед-старик Платон Смыр собрал ещё шестерых таких же стариков, и в день годовщины на родовом кладбище в селе Анхуа над могилою Беслана они спели эту песню, да так ладно, что мне показалось, всё вокруг застыло и замерло. Я взглядом нашла маму. Она почему-то сидела у могилы мужа, нашего отца, и тихо улыбалась.

В самом конце сентября, ближе к вечеру совсем рядом раздался выстрел, затем другой, третий... Это была победа!

Но какой ценой!

Нет моего Беслана, нет Мирода, нет Димы, нет, нет, нет... Но вдруг я почувствовала аромат шампанских яблок, сезон которых давно прошёл, да и птицы по-особому многоголосо и громко запели, словно соревнуясь...

Жизнь продолжалась.

Людмила ЛАЗБА