На нее собака не лает...

Анатолий Лагулаа

Рассказ

Мальчик проснулся и тут же, вскочив с постели, выбежал на веранду. Тучи потихоньку подбирались к солнцу, но еще не сумели полностью его скрыть. Они напоминали щенят, играющих со своей мамой, то подбегали к ней, то карабкались на спину, то сладко стелились под ней.

Затем мальчик пошел обратно в комнату, залез в свою теплую постель и продолжал раздумывать. «Мама есть мама, где бы я ни находился, я ее не потеряю, но...» – снова рой мыслей завладел его головой, как те тучи, которые хотели окружить солнце; и он не мог ни лечь обратно, ни встать окончательно с постели. Все, что не давало ему уснуть ночью, сейчас разбрелось далеко за пределы его раздумий. Это напоминало их детскую забаву, когда, срывая в поле белые одуванчики, они сдували их на ветру.

«Что было, то было – он же так говорил, – вспомнил мальчик слова отца, – кто-то должен отступить, а не то дети, которые есть между нами, не найдут покоя. Разве легко взобраться на голое дерево без веток?..»

Во время войны мать мальчика находилась в Сухуме. Когда все выбирались из города, она не сумела: суетилась, все хотела вывезти родных, близких, потом понадеялась, что непрошеные гости все-таки уйдут из города, не сегодня-завтра все образуется и жизнь вернется в привычное русло. И не придется оставлять то малое, но нажитое собственным трудом, не посмеют они войти в дом, пока я здесь, рассуждала мама мальчика. Так и осталась в захваченном Сухуме. А он с отцом был в то время в родовом доме в деревне. Как только прослышали, что война началась, отец, как и многие соседи, взял оружие, что было в доме, и ринулся к местам боевых действий.

«Слушайся бабушку с дедушкой, – сказал отец, поглаживая голову мальчика, – а мы скоро вернемся».

Бог знает, на сколько дней и ночей растянулось это «скоро». Мальчик вначале считал дни, потом ночи, а потом он стал считать выстрелы. Однако выстрелы все были разными: одни глухими, будто тяжелые камни падали в воду, другие – настолько громкими, что можно было подумать, будто целые скалы рушатся и с грохотом падают в воду.

Война, словно кошмарный сон, оставила неизгладимо тяжелые воспоминания у всех, расплющило нормальное сознание мальчика, по сути еще ребенка. Он больше года не видел маму, отец приходил ночевать только раз или два за месяц, и потом снова исчезал. «Мужайся, сын, если война затянется надолго, придется и тебе поднять оружие, научим тебя военному делу – в эту минуту он так смотрел на сына, будто хотел понять по взгляду мальчика, закончится ли война скоро, или же напротив, затянется, – а если, даст Бог, мы скоро одержим победу, тебе придется подождать еще несколько лет до призыва в армию. Закон есть закон, и нам его нарушать нельзя...»

Мальчик не мог понять тогда: если закон нарушать нельзя, то почему грузины, вооруженные до зубов, как говорил отец, напали на нашу маленькую страну, разве для них нет закона, справедливости? Или можно вертеть законом, как кому вздумается? Это же не одежда, у которой есть лицевая сторона и изнанка. Закон должен быть един для всех. А не то те, кто следит за нами издалека, решат, что мы крутим законом, как глобусом, и привыкнут к этому... Раз так, значит им так выгодно...

Мальчик рассуждал по-своему... Он, конечно, многого еще не понимал, но в последнее время думал только об этом. Война закончилась. Семьи, где не было погибших, воссоединились, и были невыразимо счастливы, ну а семьи, в которых были человеческие потери: без отца или брата, сестры, у них все по-другому. Они в трауре, горюют по ушедшим. Но что же произошло с его родителями, ведь до войны у них все было хорошо? Он тогда был помладше, может, и тогда они о чем-то спорили, но он не замечал?.. А теперь война вынесла наружу все их запрятанные обиды, как пули, попадая в мешки с песком, вытряхивают его? И уже нельзя ничего скрыть?..

«Это война во всем виновата, – сказала мама, когда встретилась с сыном в тот день, – если бы не она, все бы у нас было хорошо...».

Он с таким негодованием посмотрел на нее, но не смог ничего ответить – слова сдавила злость, и от этого он хотел даже уйти. Но она прочитала в его глазах все, что он хотел сказать: «Вы все на войну сваливаете, она уже закончилась, это вы до сих пор друг с другом воюете...».

«Разве ты когда-нибудь слышал, чтобы вдали от матери кто-то умирал, – снова посмотрела она на него, желая угадать, не слишком ли глубоко его ранили ее слова, – со временем твой отец что-нибудь придумает...».

Мама в тот день говорила так, как будто нарочно хотела сделать ему больнее. Но он пока мог это выносить, и чем больше он терпел, тем больше, ему казалось, что он отстаивает честь отца и воспитывает в себе мужество. Он был горд, что и ему есть что отстаивать, ведь он тоже мужчина...

– Если вам когда-нибудь суждено быть вместе, – сорвались у него слова бабушки, как ласточки срываются с гнезда, чтобы накормить своих желторотых птенцов, – подумайте об этом сегодня, ведь не так много времени прошло...

– Об этом потом поговорим, – сказала она, и мальчик уже знал, что мама хочет сменить тему. Так делали родители, когда еще до войны они все вместе жили в маленькой квартирке и отец просил его сосчитать до ста, и каждый раз мальчик незаметно засыпал. – Через три года ты окончишь школу, уже решил, чем хочешь заниматься?

«Опять она не хочет говорить об этом, – подумал мальчик про себя, – а если и сегодняшний разговор ни к чему не приведет... В детстве они боялись, что, вдоволь наигравшись кукурузными стволами и построив из них высокую «башню», я засну в шелухе».

– Потом, это когда? Долго ждать? – мальчик хотел дать знать матери, что у него есть более близкая тревога, и что это не только его тревога, а еще и отца, бабушки, дедушки. – Мы хотим быть вместе...

Мать мальчика нехотя улыбнулась. По всей видимости, она уже давно не улыбалась: ему показалось, что ей было трудно это делать, как будто улыбка наносила ей какую-то неведомую боль, и она даже прикрыла веки. Он вспомнил про боль, которую каждый раз испытывал, надевая слишком тесную обувь и прорывая мозоль.

– Давай позже об этом поговорим, мой мальчик, – мама обняла его и погладила по голове, щекам. Руки у нее были шершавые, мальчик сразу это заметил, значит, она где-то работает, устает, решил он. – Когда твой отец найдет время, и я когда найду, мы где-нибудь встретимся, наверное...

По ее тону мальчик понял: она уже готова, она все простила и хотела забыть старые обиды, но что она могла сказать сыну, который еще не перешел за грань детского восприятия жизни, хотя и понимала, что он все передаст отцу, что он может стать ключом к примирению. Когда ребенок еще не умеет плавать, его учат, поддерживая снизу, дабы он не утонул, и здесь стоило быть очень осторожной, вводя его в семейную ссору. Ведь он мог испугаться «глубоководья» и больше не приближаться к нему...

– А еще у нас корова отелилась, – сказал он, желая дать больше приятных вестей о доме, чтобы обрадовать маму и передать потом ее добрые слова дедушке и бабушке, и тогда они бы тоже обрадовались. И тогда бабушка обнимет его своими теплыми руками и помолится о его здоровье.

– Теленок или телочка?! – мать снова прижала к себе сына, видимо для того, чтобы скрыть свои слезы, которые уже слышались в голосе.

– Теленок! – ответил он, но не мог посмотреть ей в глаза, она держала голову на его груди, и еще не выплакала всех слез. Их слишком много набралось за все это время... Когда слезы высохли, мать мальчика подняла голову, и красивое лицо ее засияло настоящей улыбкой, несмотря на то что боль еще не совсем ушла.

– У нас уже был теленок, а вот теперь их два, и они не будут скучать!..

И он с таким облегчением рассмеялся, как, наверное, никогда с тех пор, как родители разошлись.

– Теперь и мне некогда будет скучать! – сказал мальчик, уже думая о том, с каким удовольствием отправится домой, храня в себе добрые слова и улыбку матери. Их надо было донести до бабушки и дедушки и до отца, у которого иногда случались нервные срывы. Донести, пока они теплые, живые... И они, конечно же, обрадуются, как он по утрам радовался спелым грушам с самых высоких веток, которые за ночь падали от ветра... «Мы до вас не достанем, но вы спускайтесь». И здесь было так же: кто-то должен был склонить голову, уступить, быть мудрее. Лед, который был между ними, растаял, едва показалось солнце...

– Теперь иди, – сказала мама, расчесав ему волосы, – я хотела сделать тебе пробор направо, но отец правильно решил, так тебе больше идет...

– Нам тебя ждать до сегодняшнего вечера или до завтра? – само собой вырвалось у него.

– Это тоже, как отец твой решит. Если захочет, повернет, куда захочет, как твою прическу. Если захочет... Она больше ничего не добавила, и мальчик ушел. Теперь он был уверен, что все будет хорошо, что все встанет на свои места. И не напрасно его отец частенько взирал на ворота с тоской. Не напрасно, когда бабушка, услышав лай собаки, обрадовалась: «Наверное, моя невестка пришла!», – он сказал: «На нее собака не лает». Значит, в душе они уже помирились, простили друг друга. Они ведь и не ссорились. Они просто играли, но это взрослая игра, и мальчик, сколько бы он ни бился, еще не мог постичь все ее правила. И, наверное, так даже лучше и для него, и для них…

Домой мальчик возвращался в приподнятом настроении, ему хотелось летать. И скорее всего, это не просто так, а к чему-то... И мудрая бабушка обязательно разъяснит что к чему, после того как он расскажет ей все подробности этого чудесного дня.

С абхазского перевела Алина АЖИБА