НЕЗАБЫВАЕМОЕ, или Несколько картинок из жизни в оккупированном Сухуме

К 20-летию Победы в Отечественной войне народа Абхазии

14 августа 92-го. Утро. Полдень

Настроение… И не сказать какое. Пятница. Последний день недели. Но главное, это и последний день перед отпуском. Он начнется в понедельник, 17-го, но уже в субботу, 15-го, мы едем на Красную поляну. Это военная турбаза и мы там уже несколько раз были. Мои двое детей и подруга уже готовы и в нетерпеливом ожидании. Из Эшеры привезли ящик персиков и яблок – шампанских. Помните, какие в тот год были шампанские – необыкновенно крупные и сладкие. Я дежурю по очередному номеру газеты «Республика Абхазия». Последнее дежурство перед отпуском! Уже не помню кого, но прошу меня подстраховать, если что-то понадобится по газете, и бегу в Госбанк – до 11 утра надо внести оплату за наши путевки и квитанцию отнести на Сухумскую военную турбазу – с краснополянской у них свои договоренности и расчеты. В троллейбусе с квитанцией в руках еду на турбазу – она располагалась выше роддома (на бывшей Геловани, сейчас там зал торжеств).

На улицах много отдыхающих – в панамах, шортах, майках, краснообгорелые и уже коричневые от загара, они идут кто куда – на пляж, в обезьяний питомник, Ботанический сад… Переговариваясь, останавливаясь, неспешно передвигаются группки сухумчан, в основном, мужчины возрастом постарше. Ярко и элегантно смотрятся летние наряды местных модниц – стиль и вкус всегда отличали кавказских женщин. Стайка мальчишек стаскивает с велосипеда ровесника – пацана лет 12-ти – видно, подошла их очередь прокатиться… Все эти картинки – за окном троллейбуса. Мой город живет обычной летней жизнью.

От остановки метров 200 вверх, и я на турбазе, отдаю квитанцию, перебрасываемся ни к чему не обязывающими фразами, желаем всего хорошего всем и приятного отдыха нам.

Уже почти полдень. Как там без меня, дежурной, в редакции? Надо поспешить. И вдруг…над городом прогремел залп. Сказать, что сразу страх, смятение – нет. Непонимание. Но сотрудник военной турбазы схватился за телефон. Пара минут разговора, и он произнес: «Город обстреливают с моря, сюда идут танки». Ничего не понимая, бегу вниз, к центральной трассе и …не узнаю ее: на огромной скорости, сигналя, туда и сюда мчатся машины, с подножек уже переполненных троллейбусов и автобусов, причем идущих в обе стороны, гирляндами свисают люди. Куда-то исчезли беззаботные отдыхающие, неспешные сухумчане-пенсионеры и играющие ребятишки. Повсюду возбужденные кучки горожан. За 15–20 минут все стало каким-то чужим, неузнаваемым…Это уже был не мой город. Это был город, в который нежданно пришла большая беда. И это было первое, но еще неосознанное понимание войны. Так война вошла и в мою жизнь.

«Ангорка» и эволюция сознания

Реалии войны и жизни распорядились так, что мы с моей 86-летней мамой вдвоем остались в оккупированном грузинскими «гвардейцами» Сухуме. Не буду много говорить о страхе ожидания ночных, да и дневных визитов «доблестных воинов», о танковых «прогулках» по сухумским улицам, о мчащихся «вездеходах», облепленных пьяными, полуголыми, мало что соображающими вояками, стреляющими вверх автоматными очередями. И где была гарантия, что пьяная рука не дрогнет и пули полетят не только вверх; не буду говорить об избиениях и исчезновениях людей. Об этом много пишется, говорилось и говорится. А вот о том, как война может повлиять на нравственные взгляды и устои, на принципы и сознательность человека, пожалуй, стоит.

Пришельцы беззастенчиво грабили все подряд: абхазские квартиры, дома, магазины, склады, рестораны, кафе… Тащили очень много, но унести все, наверное, было трудно, поэтому кое-что оставалось. И вот тут-то и стал срабатывать инстинкт, порожденный войной: некоторые местные стали проявлять, кто запасливость – брали остатки – зима грядет, кто действовал по принципу – «плохо лежит», почему не мне, а кому-то другому достанется, и потом ведь война…

Я слышала, как урчали машины, отъезжающие с награбленным добром от магазина «Гумиста», «работа» шла долго. А утром туда побежали местные и мои соседки тоже. Вернулись не пустые – принесли очень модные тогда «ангорки» – красивые женские кофточки из ангоровой шерсти. У меня такой не было, а хотелось давно. И я вдруг поймала себя на сожалении, что и сама не сбегала туда. Но в ту же секунду меня охватил панический ужас: я могу стать вором, брать чужое, каким бы предлогом это ни оправдывалось? И эта мысль в меня заползла. Значит, и у других она также могла появиться. Потому что война, потому что война все спишет.

Вот тебе и «ангорка». Вот тебе и эволюция сознания.

И собачье несчастье тоже

Когда мы едем по центральной трассе, то между Эшерой и Новым Афоном – это выше серпантина, больше известного как «тещин язык» – мой муж всегда показывает место и вспоминает: из Гудауты ему пришлось добираться в Эшеру пешком, транспорта в тот день в ту сторону не было. Внезапно начался обстрел, очень сильный, снаряды с грузинских позиций падали вокруг и очень близко. Залег он в какое-то углубление, вжался в землю. Вдруг почувствовал, что кто-то толкает его в бок, посмотрел – большая собака. Встретившись взглядом с человеком, она стала жалобно повизгивать, потом засунула голову ему под руку и притихла. Так они и лежали, почти в обнимку, пока не кончился обстрел. Потом оба встали, и собака, все понимая, только не умея сказать, лизнула ему руку в благодарность за сочувствие и сопереживание, махнула на прощание хвостом и побежала, наверное, по своим собачьим делам.

А небольшая собачка Лада очень боялась орудийных залпов. Она сейчас же бежала к кому-нибудь из людей, старалась забраться на колени, или тесно прижималась к ногам. Из ее глаз начинали катиться крупные слезы. А под ней, бедняжкой, всегда очень аккуратной собачкой, оказывалась лужица. И она этого стеснялась.

Зверство, порождаемое людьми, становилось несчастьем и для братьев наших меньших.

Не быть убитым и не убить

На углу проспекта Мира и улицы Сахарова, у здания междугородной телефонной станции, был водопроводный кран, отстоящий от земли всего на несколько сантиметров. Когда вокруг не было воды, там была – напора хватало. В войну у этого крана выстраивалась очередь. Несколько раз видела там парня в военной форме – он выходил из здания переговорного пункта то с тарелкой – помыть, то с небольшой кружкой. Примерно на третий раз он поздоровался. Совсем мальчишка. Так и оказалось – 18 лет, у мамы один, живут в Тбилиси. Здесь его поставили охранять переговорный пункт, но…и он делится секретом: смена их закончилась, но они с другом не ушли, прячутся здесь, в столовую, где кормят всех солдат (сегодняшняя гостиница «Интер-Сухум»), не ходят, кое-как едят сами, но это не главное, они очень надеются, что про них забудут и не пошлют воевать на Гумисту. «Я не хочу убивать и не хочу быть убитым», – сказал он тогда.

После этого разговора я видела парня еще один раз. Потом он исчез. Наверное, вспомнили.

Убил ли он? Убит ли он?

10 секунд до расстрела

Вместе с соседкой идем на рынок. Она продала за копейки какую-то очередную нашу вазу, и деньги есть. На углу улиц (бывшие Кирова и Орджоникидзе) останавливает патруль – проверка документов. Проверяющий, и сейчас вижу его: красная физиономия, гитлеровская челка, волосы черные, немытые, несет алкоголем – листает мой паспорт: «Ты русская, это вы во всем виноваты», видит штамп о браке: «Ах, ты еще и абхазская... (далее следует отборное, все, что знал и хотел сказать), я тебя сейчас по стенке размажу». Ствол автомата упирается мне прямо в живот и толкает к стене дома (там сейчас магазин товаров для детей и висят огромные снимки малышей). Щелкает затвор автомата. Жду выстрела. Кричать нечем. Вдруг слышу что-то похожее на звериный хрип. Это соседка. И в ту же секунду кто-то бьет по автомату, дуло падает и упирается в асфальт. Кто-то что-то кричит этому бандиту. Сползла по стене, сижу на земле. Полицейский куда-то исчез. Кто же мой спаситель? Сколько сидела, не знаю. Потом соседка почти на себе потащила меня домой и все приговаривала: «какие-то десять секунд, и он бы выстрелил, какие-то десять секунд…».

«Элементарно», сказал бы Шерлок

Во двор к нам заходят несколько вооруженных «гвардейцев». Вид озабоченный. «Ищут» снайперов. Заходят во все квартиры, глаза шарят по стенам, шкафам. Без Шерлока Холмса, но его словами говорим: «Элементарно. Это обход с прицелом. Срочно прятать все, что еще осталось. Ночью надо ждать «гостей». И не ошибаемся. Ночью две квартиры, где еще сохранились телевизор, кое-какая приличная посуда, были ограблены. Хозяева присутствовали, но что поделаешь – жизнь дороже.

«…И в воздух чепчики бросали…»

Резкий звук самолета над городом и… тишина. И вдруг на улице шум-гам. В сторону моря бежит толпа, ликующе-истерически кричат женщины, в воздух взлетают шапки мужчин. Сквозь крики (на грузинском и русском языках), гомон улавливаю: «сбили, сбили, абхазский самолет над морем сбили, так им и надо!». Мы с мамой обнимаемся и плачем. До боли в сердце жалко летчика. Кто же он? И еще больнее от того, что мы стали как бы свидетелями последних мгновений его жизни.

Минут через 20 снова слышу какое-то движение за окном, подхожу. Что это? В обратном направлении движется, почти что… похоронная процессия. Те же лица, но теперь на них скорбь. Идут молча. Загадка вскоре прояснилась – сбит грузинский самолет.

Да, с чепчиками явно поторопились.

27 сентября 93-го. День последний

Все – вести с линии фронта, собственное предчувствие, беспорядочность «гвардейских» передвижений в городе, нервозность и суматоха в грузинских семьях – все предвещало последнее и победное наступление Абхазской армии. Сухумчане, вынужденные по разным причинам оставаться в оккупированной столице, перезваниваются, сообщают друг другу разные новости. Узнаю, что из многих учреждений уже бегут, они пустеют, ветер разносит листы, которые еще вчера были документами. Из своего окна вижу грузовик, вокруг него почти драка двух женщин и трех мужчин в форме. Те, которые в форме, кричат, пытаются вытащить из кузова чемоданы и загрузить в него свои тюки.

В полдень в наш двор вошли идущие со стороны Маяка первые отряды Абхазской армии. Встретили их – заросших, уставших, – плача от радости и пережитого горя. Вышли старушки, истощенные, безликие. «Да они же голодные», – сказал кто-то из ребят. И все стали доставать из вещмешков консервы, хлеб, сахар. К ним потянулись руки.

Солдаты пошли дальше. В центре Сухума слышалась стрельба. А вечером все небо перерезали салютные автоматные очереди. Столица Абхазии была освобождена. А чтобы очистить всю Абхазию, понадобилось еще три героических дня.

30 сентября – самый светлый и самый грустный, самый нужный и самый счастливый день в истории и жизни нашей Абхазии.

* * *

…Что могут стереть из памяти или сохранить в ней 20 лет? Спрашиваю себя и затрудняюсь с ответом. Что-то помнится как сегодня. Что-то ушло безвозвратно. В жизни, наверное, так.

Ли