Художник и время

Талант не приемлет диктата

Как-то на канале «Абаза» рассказывали о работе Сухумского художественного училища. Одна из учениц, делясь с тележурналистами впечатлениями от учебы, подчеркнула, что каждый воспитанник училища имеет возможность выбрать для работы любое направление изобразительного искусства. Преподаватели не вмешиваются в процесс самовыражения учеников, дают им возможность раскрывать таланты в любом направлении, будь то реализм, импрессионизм, постимпрессионизм, модернизм и другое.

Молодые люди, получившие свободу самовыражения, должны знать, что так было не всегда. В советском искусстве господствовало только одно направление – социалистический реализм.

Решив заглянуть в историю этого вопроса и раскрыть некоторую её динамику, я обратилась к подшивке «Советской Абхазии» за 1953 год. Вот заметки Ш. Ломидзе «Ближе к жизни» – о выставке работ художников Абхазии. В начале статьи автор подчеркивает, что общественный долг художника – не только отражать жизнь, но и творчески участвовать в строительстве новой жизни. На выставке в основном были представлены пейзажи Абхазии, и по этому поводу автор восклицал: «Какое изобилие красочного материала, какой источник творческого вдохновения для художников, воспевающих и возвеличивающих красоту одного из самых чудесных уголков нашей Родины!». При этом со ссылкой на мнение секретаря ЦК КП(б) Грузии А. Мгеладзе, он не преминул заметить, что большинство работ, представленных на выставке, не дают правильного представления об Абхазии.

Среди выставленных пейзажей, по мнению Ломидзе, только произведения Н. Табукашвили («Гора Сталина», «Санаторий Сталина» и «В парке Гагры») привлекают внимание живым колоритом, передают сочность солнечного юга, в них видна новая жизнь, создаваемая советскими людьми. «Художник вложил в пейзаж чувство советского патриотизма, увидел в богатствах природы созидательный труд человека – строителя нового мира», – отмечалось в газете.

В то же время нашлись недостатки: слишком небрежные мазки, которыми он изображал людей. «Это красочные пятна, а не реальные люди», – пишет автор. А дальше звучит уже требование: «Советский художник может и должен показать то, чего нет и не могло быть у пейзажистов прошлого – природу, покоряемую и преобразуемую строителями коммунизма», а «большинство представленных на выставке пейзажей не типично для наших дней, не отвечает советской действительности».

В качестве примера он приводит одно из наиболее крупных из представленных на выставке полотен – картину «Море» О. Брендель. Динамично выписаны бурные волны с белыми гребнями пены. Хорошо передан зелёный цвет воды. Но берег мрачен и гол. Вдали бледнеют дома на Сухумской набережной. Колорит суховатый, холодный, море – тревожное, пишет автор. «Почему же О. Брендель, способная художница, изобразила унылый пустынный берег, безлюдное штормовое море, все – в мрачном, сером освещении? Разве это типично для Сухуми? Разве безлюдность и мрачность характерна для нашего прекрасного города-курорта и его окрестностей?» – вопрошает автор. И выносит «приговор»: «Художница не увидела ничего, что внесено в пейзаж советскими людьми».

Далее, рассматривая этюд «Рыбаки» того же автора – женщины встречают на пустынном берегу маленькое рыбацкое судно, – Ш. Ломидзе «не понимает», кто эти одинокие рыбаки, эти согбенные женщины. Такой пейзаж мог быть с успехом написан в XIX веке, а художница (дальше снова ощущаются директивные нотки) могла бы ознакомиться с работой сухумских рыбаков, чтобы правдиво передать поэзию моря и радостного труда советских рыбаков. Для сравнения критик приводит картину Левитана «Владимирка», на которой изображена «безлюдная с широкой пыльной колеей дорога, уходящая в туманную безрадостную даль. Не видно ни одного человека. Но зритель взволнован – он легко представил тысячи политических борцов с царским самодержавием, прошедших по этой печальной дороге».

Ломидзе столь подробно остановился на работах О. Брендель, поскольку её «ошибки», по его словам, характерны и для некоторых других пейзажистов Абхазии.

Так, в работе В. Европиной «Осень на озере Рица» отмечено сочетание бирюзы озера с красно-желтой гаммой осенних листьев. При этом автор статьи счел удивительным, что внимание художницы привлекло это красивое сочетание, а сказочные перемены на берегу озера, красота которого открыта для трудящихся всего Советского Союза, оказались несущественными.

Если судить по произведениям Щегловых, отмечает критик, то Абхазия – это «суровый горный край с северной растительностью, притом почти безлюдный, с редкими крестьянскими хижинами. Художники словно нарочно писали самые пустынные глухие углы!».

Ломидзе пишет, что так и не понял, что хотела выразить своим искусством О. Брендель, зачем писали свои однообразные пейзажи Щегловы, какие чувства и мысли они стремились передать зрителю. Он упрекает художников в том, что, будучи профессионалами, они не отражают в своих произведениях новизны, внесенной советскими людьми в пейзажи Родины. «И виной тому – слабая идеологическая работа в Абхазском отделении Союза художников Грузии», – заключил Ломидзе.

Продолжаю листать подшивки, и вот, на страницах той же «Советской Абхазии», нахожу статью председателя Абхазского отделения Союза художников Грузии Марины Эшба. Она написана спустя десятилетие после вышеупомянутого текста: в тот период как раз на выставке произведений московских художников в Центральном Выставочном зале побывали руководители коммунистической партии и правительства СССР.

В начале статьи М. Эшба сообщает читателю, что где бы ни собирались художники – в творческих мастерских, на выставках – разговоры идут об одном – о замечаниях, сделанных Хрущёвым во время посещения выставки московских коллег.

Партия в тот период проявила озабоченность, что отдельные художники, изменяя принципам социалистического реализма, скатились в мирок эстетства и формализма, пессимизма: в искажённом виде изображают советских людей и тем самым ослабляют энергию строителей коммунизма. И такие настроения у наших художников «не от жизни, а от упаднических идей искусства Запада», замечает автор. Но Н. Хрущёв дал достойную отповедь таким художникам, высмеял их так называемые «произведения».

На М. Эшба работы формалистов (Фальк, Неизвестный) произвели неприятное впечатление, вызвали гнетущее чувство досады. «Талант этих людей не служит общему делу, не работает на коммунизм», – пишет автор статьи.

Но председатель Союза художников Абхазии делает оговорку, что, защищая искусство социалистического реализма от абстрактного экспрессионизма и формализма, мы в то же время должны отличать своеобразие таланта, индивидуальность почерка художника, его оригинальное, но всегда реальное видение окружающего мира.

Обращаясь к творчеству художников Абхазии, Эшба констатирует, что среди них нет таких, кто работал бы в формалистическом, абстрактном направлении.

Однако она высказывает опасения по поводу другой крайности. В произведениях отдельных художников всё ещё преобладал натурализм, фотографичность, а это, считает Марина Ефремовна, происходит от недостаточной идейной направленности искусства: «надо серьезнее относиться к выбору и решению темы». Это своего рода объяснение, почему на выставках в Сухуме ещё мало интересных работ, выразительно и по-настоящему художественно отображающих окружающую действительность, раскрывающих образы строителей коммунизма, вдохновляющих и окрыляющих людей.

Современным молодым художникам трудно представить атмосферу тех лет. И хотя художники, в том числе и художники Абхазии, продолжали работать, невзирая на мнение руководителей партии, это было очень трудно. Даже по приведенным статьям чувствуется, насколько политика вмешивалась в изобразительное искусство.

В то же время как разнится «тон» этих двух статей! М. Эшба подчеркивает, что среди абхазских художников вообще нет тех, кому объявлена «всеобщая война», и лишь в общих чертах, не называя авторов, указывает на налет натурализма в творчестве некоторых авторов. Не написать такую статью М. Эшба не могла, ибо от председателя Союза художников этого требовали руководители партии. Марине Ефремовне удалось представить реальность так, как она ее представила – в общих чертах. М. Эшба не предъявляет строгих требований к творчеству художников, а приводя цитаты партийных руководителей, словно дает понять, что эти мысли ей не принадлежат.

А вот о статье Ш. Ломидзе этого сказать нельзя. Хотя трудно спустя столько лет понять, что же на самом деле думал неизвестный мне человек.

Впрочем, сегодня можно с удовлетворением отметить, что идеологические барьеры 50 – 60-х годов прошлого века не сказались на развитии современного искусства Абхазии. И хотя обучение молодых художников, их становление происходит благодаря педагогам, большинство которых попали в полосу господства социалистического реализма, никто из них не утратил способности находить для раскрытия своего таланта наиболее подходящее для этого течение в изобразительном искусстве.

Сегодня важно, чтобы каждый будущий художник знал: их предшественники, которых мы по праву называем основоположниками современного абхазского изобразительного искусства, творили в невероятно трудных условиях. Их стремились «зажать» в жесткие рамки социалистического реализма. И каждому из них приходилось прилагать нечеловеческие усилия, чтобы не отказаться от самого себя и, несмотря ни на что, раскрыть свой талант – дар индивидуального мировосприятия.