Какие они, победители?

Накануне первой годовщины Победы в Отечественной войне народа Абхазии ко мне обратился журналист из «Огонька» Александр Юрьевич Болотин. Он готовил интервью с главой непризнанного тогда нашего государства – Владиславом Григорьевичем Ардзинба и попросил меня сделать несколько простых зарисовок об обычных жителях Абхазии… По замыслу моего коллеги, интервью с Президентом Абхазии интересно было бы «разбавить» простым человеческим текстом.

Материал, написанный для российского читателя, получился очень большой, и далеко не все «уместилось» на журнальных страницах. Недавно, разбирая бумаги, я обнаружила записи, сделанные в сентябре 1994-го года.

Солнце уже полностью осветило гору перед окном, а не только одинокое дерево на ее вершине. В ту военную ночь, что просидела, глаз не сомкнув, перед отъездом из города, первое, что увидела на фоне предрассветного неба, был его хрупкий лиловый силуэт. Разрослось, и не узнаешь. Так быстро растет только алыча. Алыча, значит.

Весь город с двенадцати до двух встречается в «Антракте». Так называется бар в фойе Русского драматического театра. Молодежь иронизирует над завсегдатаями заведения, называет их «пенсионерами». В основном здесь собираются оставшиеся в живых из тех, кто до войны пил кофе у Акопа и Валеры на маленькой пристани у гостиницы «Рицы». Первыми встают нам навстречу Батал Бжания и Тимур Зантария (близкие зовут его Талала). Тимур несколько раз был тяжело ранен, но каждый раз снова возвращался на позиции. А вот и брат Батала Бжания – Ахра. Воевал на самых сложных участках (Ахбюк, Цугуровка, и д.р.), уцелел, в конце войны получил контузию. Помню, как за несколько дней до проклятого 14 августа мы вместе (в той же кофейне у «Рицы») придумывали текст афиши, которая должна была возвещать об открытии лицея в Сухуме. И сегодня он по-прежнему одержим интересными идеями. Друзья рассказывают, что в юности он досадовал, мол, очки мешают ему играть в футбол. А на фронт отправился в числе первых.

Разговариваю с ребятами и чувствую пристальный взгляд. Это Тамаз! Изможденный, с бородой… До войны мы шутили: если у тебя родители разных национальностей, значит – ты из лучшей половины человечества. Тамаз как раз из этой категории. Мать у него – грузинка, а отец – абхаз.

Один наш общий друг написал стихотворение «Предчувствие гражданской войны», в котором были такие строки:

«Мне, наверно, отрубят голову.

Я и тем, и другим чужой».

Прочитав их, Тамаз Кецба долго молчал, что с ним редко случалось… Не каждого ведь можно назвать генератором идей, а Тамаз умел разукрасить самую серую действительность. Чего он только не придумывал! Однажды, когда он работал секретарем Сухумского горкома комсомола, к нему пришли молодые рабочие из нашей газетной типографии с твердым намерением сдать комсомольские билеты. Наступал 1990 год – время для Абхазии непростое…

В общем, слово за слово… После разговора о «прозе» жизни, как рассказали мне потом типографские, Тамаз вдохновил их выпускать независимую молодежную газету, которую мы тогда замыслили, чтобы объединить разные политические и общественные группировки. Назвали газету «XXI век», и до самого начала войны она выходила. Причем, эта была первая на территории Советского Союза совершенно ни от кого не зависящая молодежная газета. В инициативной группе «XXI века» были Вова Габлая, Кристиан Бжания, Георгий Гулия (мы тогда называли его «наш человек в Москве»), Лиля Ибраимова и Бесик Агрба. Ко второму номеру к нам присоединилась Нана Хубутия.

Первый номер ребята сделали в качестве аванса (мы заплатили из личных денег только печатникам), а потом, продав тираж, расплатились с остальными. Нашим главным консультантом был Коля Джонуа – он тогда редактировал газету «Айдгылара – Единение». По его просьбе художник Ахра Смыр нарисовал «шапку» для нашего «XXI века».

– Каждый труд должен быть оплачен, – руководил моими действиями Коля, когда я вручала смущенному Ахре 15 рублей. Так для нас начались «рыночные» отношения.

Вскоре Тамаз сообщил, что нашего представителя приглашают в Москву, на конференцию редакторов молодежных газет. Этим представителем стала я. На конференции рассматривался механизм выхода из-под юрисдикции комитетов комсомола на местах. Мы же создали абсолютно рыночный механизм, и, как я помню, на меня смотрели с огромным удивлением: не верили, что мы сможем выжить. Но у нас не было выхода. Потом по инициативе Тамаза у нас в Абхазии был создан Союз молодежи. Правда, у этого Союза был существенный недостаток: в нем был значительный перевес женщин. И, сдается мне, многие были в Тамаза… влюблены. А он этого даже не замечал.

Тамаз, что естественно, любил родных как со стороны отца, так и со стороны матери. Пожалуй, эта любовь и помогла ему сделать выбор в этой войне. Кто-то уехал, кто-то остался в стороне… А Тамаз вместе с друзьями детства без раздумий отправился на фронт. Когда Тамаз воевал за свободу Абхазии, сестры покойной матери-грузинки молились за него… Многих именно война научила молиться, научила смирению и дала силы жить несмотря ни на что.

Буквально накануне войны у американского психолога Эрика Берна я прочла, что человек всю жизнь борется с тремя вещами: верой в собственную неотразимость, собственное бессмертие и всесилие собственных мыслей. Лучше бы я этого не знала. Ибо мне очень хотелось верить во всесилие собственных мыслей. Когда друзья мои воевали, я часто мысленно обращалась к духу своего покойного отца и просила помочь выжить тем, кого я люблю…

Мой папа в годы Великой Отечественной войны был летчиком-истребителем. К сожалению, я не помню всех подробностей истории с часами, которые подарил папе сбитый им германский пилот – в благодарность за то, что он его, выпрыгнувшего из горящего са-молета, разыскал в лесу и привез в полк.

Под непрезентабельной «внешностью» часов таился прекрасный швейцарский механизм. Когда у Тамаза испортились часы, я отдала ему отцовские. Мне было приятно, что часы с историей носит достойный человек. Когда началась война, никто о такой мелочи, как часы, уже не думал. Главное, Тамаз остался жив. …И вот мы сидим за столиком в сумраке театрального фойе, пьем сваренный на песке кофе по-турецки. За окнами дышит тишиной вернувший свое имя Сухум, и я впервые за два года чувствую себя совершенно (неприлично!) счастливой.

А вот и первое сентября. Безумная жара. Такая же, как в 92-м… Иду по пустынной улице. Зеленые «Жигули» дают задний ход. В машине – Славик и Арда – ребята, с которыми я работала на выборах, сосед Эдик Габуния и Гиви Смыр – директор исторического заповедника в Новом Афоне. Они едут на Гумисту. Сегодня вторая годовщина первого танкового прорыва в Нижней Эшере. По дороге – ни одного уцелевшего дома. Не узнаю местность, словно и не бывала здесь никогда. Справа от дороги за рекой полуразрушенное бетонное строение, рядом – словно бритвой срезанные черные от огня стволы деревьев.

– Смотри, вот он, наш штаб, – говорят ребята, – здесь мы жили, наш первый Гумистинский батальон.

Толстые бетонные стены едва выстояли под огнем, под ногами у нас – покореженный, оплавленный металл. Сегодня сюда съехалось много мужчин – среди них и знакомые, и незнакомые, маленькая женщина в черном – сестра одного из погибших их товарищей. До войны у этих людей были другие глаза и другие лица. Здороваюсь с каждым, немного теряюсь.

Апполон Шинкуба рассказывает, как создавался батальон, как укрепляли берег. На всех было 23 автомата, и ребята меняли свои машины – у кого они были – на автомат. Апполон вспоминает, как приехал в Гудауту Мирод Гожба (отлично помню его – не молодой уже человек огромного роста) и сказал: «Мне бойцов нечем кормить, если не поможете – застрелюсь». Продукты собирали всем миром. Рассказывает, как плечом к плечу с абхазами сражались армяне, грузины, русские, и как тяжело было видеть с высот занятый врагами город, до которого, если посмотреть в бинокль, можно дотянуться рукой…

До войны мы с коллегой Саидой Бигвава бывали в доме Шинкуба в Тхине, откуда как на ладони видна вся Бзыбская Абхазия. Там тогда жил с семьей младший брат Апполона Паз Шинкуба, большой мастер по плетению апацхи. Нигде мне не приходилось пробовать такой сладкой кукурузы…

… И вот снова Сухум. Мы с Колей Джонуа – он заместитель министра обороны РА – идем по проспекту Мира мимо сгоревшей кафе-кондитерской – в парк, в земле которого нашли покой погибшие воины.

На плитах – имена. Нам сюда, к братской могиле. Здесь лежит наш друг Даур Миквабия, прозванный в детстве Джоном Сильвером (он едва не лишился ступни из-за несчастного случая и долго ходил на костылях). Добрейший Джон прошел всю войну и был зверски замучен грузинскими фашистами накануне Победы. Его привязали, раненого, тросом к танку и таскали по земле. Так враги, охваченные бессильной яростью, мстили герою.

На сыром после дождя песке могилы сигареты… Их приносят сюда ребята, когда приходят навестить друзей… Я не плачу. Я ничего не чувствую. И это тоже – война…

Юлия СОЛОВЬЕВА Сухум 1994 г.