ГЕОРГИЙ ГУЛИА: ПРЕКРАСНЫЙ СЛУЧАЙНЫЙ ГОСТЬ

«Жизни здесь тесно» – такая мысль приходит в голову, когда читаешь повести и рассказы Георгия Гулиа. Он, похоже, намеренно подчеркивает вторичность словесного искусства в сравнении с окружающим, подбирая самые простые и неброские слова там, где иной рассыпался бы в метафорах и эпитетах. Нет, эстетика здесь есть. Но она особого сорта – эстетика простоты.

Ждешь роскошных описаний природы (разве в Абхазии любая палочка, небрежно воткнутая в землю, не дает побеги?), изящной художественной вязи, а натыкаешься практически на разговорную интонацию. Гулиа не пишет, он в прямом смысле этого слова рассказывает. Стихия устной речи с ее сбивчивостью, импровизационностью, отсутствием стеснения преобладает у него над литературной изощренностью. И этот неприрученный поток завораживает своей непредсказуемостью, свободой, размахом, неожиданностью переходов.

Это свойство прекрасно подмечено в одном из автобиографических рассказов Гулиа «Печем куличи»: «Рассказы касались широкого круга вопросов: а) космогонии, б) неверности некой Клавдии, в) жадности мясника Дауда; г) лунного затмения, д) происхождения черепахи (оказывается, это ожившая жареная курица, покрытая тарелкой), е) землетрясения в горах, ж) конца света, з) появления на свет божий теленка о двух головах и так далее и тому подобное…».

Гулиа меньше всего хотел скоблить и подправлять действительность. «Простая речь больше удовлетворяет в чистом виде, нежели будучи подскобленной и подправленной другими», – считал он. Поэтому художественный вымысел отступает у него на второй план. Зачем сочинять? У жизни фантазия намного богаче.

Поначалу такой подход ошарашивает, и мысленно тянешься к расхожей фразе о скупости языка советской прозы, загнанной в прокрустово ложе социалистического реализма.

Но дело здесь в другом – в принципиальном нежелании Гулиа прибегать к литературным виньеткам. Жизнь прекрасна. Разве может искусство что-то к ней прибавить? Заострить, подчеркнуть, расставить акценты – наверное, да. Но разве превзойдешь самого искусного из художников?

«Он пишет то, что видит. Он не желает приукрашивать. Это же его правило. Правило всей жизни» – слова одного из персонажей книги Гулиа о Рембрандте вполне могут быть применены к самому писателю.

Общее впечатление от прозы Гулиа – меньше всего он хотел быть штатным фантазером, выдающим на-гора одну художественную выдумку за другой. Литературное дело, которому он посвятил свою жизнь, не было для него чистым ремеслом. Гулиа не отделял жизнь от литературы и сказал об этом в «Сказании об Омаре Хайяме» более чем определенно: «Когда мудрые люди говорят слово «поэзия», значит, имеют в виду саму жизнь, то есть жизнь, продолжающуюся в поэзии, один из рукавов реки жизни».

При этом Гулиа не хотел быть «больше чем поэтом», как любят в последнее время говорить. Завет не замыкаться на литературе он получил от своего отца Дмитрия Гулиа, и пронес его через всю жизнь.

«Не может талант развиваться на чисто литературной или окололитературной почве, где значительно суживаются и опыт, и знание жизни», – считал писатель. Сейчас, когда российская литература оторвалась от действительности, запуталась в выдумках и фантазиях, эта мысль особенно актуальна.

Больше всего Гулиа хотел быть «человеком дела», но не в нынешнем узком прагматическом понимании этого слова, а в более широком, связанном с просветительской миссией.

Поэтому книги Гулиа в наш век, со скепсисом взирающий на всякую попытку сеять разумное, доброе, вечное, выглядят вызывающе. Дидактичные повести и рассказы, многие из которых содержат прямое обращение к сознанию и совести читателя. Историческая романистика, написанная, с одной стороны, опять-таки в развитие идей своего отца Дмитрия Гулиа, с целью поиска ответов на волнующие моральные вопросы современности, с другой стороны, стремящаяся закрепить ощущение сопричастности к мировой истории.

«Жить в Абхазии и не интересоваться историей и археологией почти невозможно. На каждом шагу свидетели прошлого, причем далекого», – говорил он. Где-то здесь неподалеку скала, к которой был прикован Прометей, и базилика, и римские ванны.

«Жизнь и смерть Михаила Лермонтова» – еще одна необычная книга, которая привлекает внимание не введенными в лермонтоведение новыми фактами и сведениями, а взволнованным, почти отеческим вглядыванием в судьбу молодого поэта. Она – своего рода наставление всем начинающим свой путь в литературе, где судьба Лермонтова – пример открытий и опасностей, поджидающих их.

Но, конечно же, возвышается над всем, что написал Гулиа, замечательный роман о Хайяме – цветник его собственных размышлений о жизни, любви, поэзии, науке и религии. Поэтому в книге, посвященной великому поэту, нетрудно углядеть представление о месте художника в жизни и в искусстве, которое разделяет сам Гулиа:

«Омар Хайям глухо, негромко полупропел рубаи о неверности красавиц… А потом еще о тайнах мироздания… И еще о том, что не верит в кредит и требует от бога наличными здесь, на земле. И наконец, о том, что не желает славы, что она для истинного меджнуна, влюбленного в жизнь и красавиц, подобна барабанному бою над ухом…

– Кто ты? – спросил его рябой.

– Случайный гость, – ответил Омар Хайям».

Но если скромность – достоинство автора, то вспоминать таких «случайных гостей», взывавших к добру и нашей способности ценить красоту окружающего мира, хотя бы в дни памятных дат – добродетель читателя.

Сергей МОРОЗОВ

г.Москва