И ОНИ ХОТЯТ, ЧТОБЫ Я ОБ ЭТОМ ЗАБЫЛА?!

АЙААЙРА – 22

С недавних пор на одной площадке со мной в сухумском многоэтажном доме живет 32-летняя Жанна Харчилава. Её муж Нодар Абиджба – мой родственник, поэтому я знаю, что он рос без отца. Роман Абиджба, кавалер ордена Леона (награждён посмертно), погиб в июле 1993 года на Гумисте во время отвлекающего манёвра. Тех бойцов, что тогда добровольно форсировали реку и пошли прямо на врага, называли смертниками. Многие и погибли. Общаясь сейчас регулярно с Жанной, с которой я раньше виделась редко и потому плохо её знала, выяснила, что, оказывается, у супругов, которые растят трёх маленьких девчушек, – одинаковая судьба. Она тоже росла без отца, о котором, оказывается, еще никто ничего не писал в прессе, не показал по телевидению.

Я записывала её рассказ в три присеста. От воспоминаний Жанне становилось плохо, да и мне было не сладко все это слышать. Поэтому мы делали перерывы. Чтобы вытянуть из неё воспоминания, мне приходилось задавать ей вопросы, и в итоге получился рассказ-интервью, и эту жанровую форму я решила не менять, так как, по моему мнению, пронзительно передаёт время, которое пережила рядовая семья и пережил наш народ в целом в дни грузино-абхазской войны.

Во время рассказа Жанна часто звонила маме и уточняла имена, факты. Все, что написано ниже, – правда. Свидетельством тому являются и посмертные награды, в том числе медали «За отвагу» и «За воинскую доблесть», и документы бойца-ополченца, мужественно вставшего с первых дней войны против беспощадного агрессора. Рассказ Жанны подтвержден и словами командира батальона, в котором воевал её отец, – Олега (Алика) Нуриевича Аршба, кавалера ордена Леона, ныне генерал-майора Вооруженных сил РА, заместителя министра иностранных дел. С ним я встретилась после того, как подготовила материал к публикации.

– Мой папа Амиран Мамиевич Харчилава – Танталом его в селе звали – родился в 1953 году, 20 марта. Мы не знаем, когда он погиб, а ушёл последний раз из дома 30 октября 1993 года. Нашли его в 1994-м и тоже 30 октября, то есть ровно через год. Нашли в колодце в селе Гудаа Галского района. Кроме папы в колодце обнаружили еще пятерых наших сельчан. Колодец был земляным, завален мусором, поверх были навалены еще железные изголовья кроватей. Уже почти рассыпавшиеся их кости вытаскивали ведрами – сосед наш вытаскивал, не все это могли сделать, он сделал, мужественный оказался. Всех пропавших искали, конечно, после войны, не раз проходили и мимо этого колодца, но не догадывались, что в нём может быть кто-то. Насколько я знаю, грузины выдали схему захоронений в обмен на живого пленного, и Владислав Ардзинба согласился на это.

– А как узнали, где чьи кости? Как их делили? Ведь, наверное, родственники хотели останки каждого похоронить у себя, на родовом кладбище?

– Делали экспертизу. Вначале хотели на одном кладбище в нашем селе похоронить, потом передумали. Папу вообще-то и без экспертизы узнали, старший брат узнал – по его серебряному зубу. Он лежал на самом дне колодца и лучше других сохранился. Он был в военных ботинках, и когда взялись их снимать, отвалилась нога. Я никогда этого не забуду. Ничего на папу одеть не смогли, а тётя очень хотела его похоронить нормально, как всех, в новой одежде. Но как? Лица почти не было. Запах стоял ужасный. Их всех никто не обрабатывал, да и нечего было обрабатывать.

– Почему тебя допустили до всего этого?

– А кому до нас было дело при этом ужасе?! Зашла в зал и в углу за дверью стояла. Потом дядя мой меня увидел и вывел. Но я всё успела посмотреть. Я вся тряслась. Мне десять лет было. Всё понимала, конечно. Плакала. И теперь кто-то хочет, чтобы я об этом забыла? Мне по сей день становится плохо, когда я слышу на рынке грузинскую речь. Они говорят, что торгуют здесь законно. А по какому закону они убивали моего отца, других? Они, которые жили с нами рядом, которые пришли к нам жить, бросив свои родные места и дома?! Кто из них за нас заступился? Таких я почти не знаю, ну разве что из тех, кто был «переделан» из абхазов в грузины. Да и их единицы. Все ждали, что нас перестреляют, а потом они здесь, без нас, будут жить счастливо. Но Бог есть!

– Все найденные в колодце были из вашего села?

– Я не знаю, на какое задание они ушли, это был первый месяц после Победы. Их несколько групп было. Одна из групп, знаю, состояла из наших односельчан, и мой папа был в ней. Их сдали знакомые из Гудаа, которые увидели группу. Окружили, расстреляли. И есть версия, что некоторые еще были живы, когда их забросили в колодец.

Когда папина группа оказалась в Гудаа, он решил вывести свою тётю Зинаиду Харчилава из этого села. Давно овдовевшая, она всю войну жила там одна среди грузин и мингрелов. Поэтому зашёл к ней предупредить, что заберёт её на обратном пути. А когда он от неё пошёл к своей группе, которую оставил невдалеке, то оказалось, что все её члены пленены. Пленили тут же и его. А потом стали расстреливать. Тётя услышала выстрелы и побежала, догадавшись, в чём дело, кричала на абхазском: «Неужели убили моего племянника?» (Обо всем этом потом, когда нашли отца, рассказывала соседка-мингрелка – из тех, кто не убежала за Ингур.) Оказалось, что папина тётя побежала и на свою смерть... Её длинную косу в чайных кустах эта самая соседка-мингрелка и нашла. А тело нигде не обнаружили, хотя искали долго. Звери её съели или свиньи – кто знает?

Потому как тётя с папой погибли в один день, поминки справляли потом одновременно после того, как нашли папу – и девять дней, и сорок, и год, хотя получалось, что это уже идет второй год. Бабушка моя очень настаивала на этих поминках. Кстати, она была грузинкой, я помню её всегда лежачей в постели, не могла ходить из-за больных суставов. Как она била себя по голове, когда привезли папу – молодого, 39-летнего! Бабушка после войны прожила еще три года и умерла в 70-летнем возрасте. Всё время её смотрела моя мама.

– Как вы прожили весь год в неизвестности об отце? Какие были предположения у взрослых?

– Жили в предположениях и надежде. Во время каких-нибудь переговоров – не на официальном уровне – грузины говорили, что наши живы, у них в плену находятся. Обманывали, а мы этому хотели верить. Взрослые же искали пропавших по ложным адресам, которые грузины им называли.

– Что знаешь о боевых действиях отца? Как воевал? Кто был с ним рядом?

– Знаю командира его батальона Алика Аршба, командира полка Лаврика Миквабия, начальника разведки батальона Эдуарда (Бекиза) Кварчия. Воевал не только с односельчанами рядом, но и ребятами из других сёл, из Ткуарчала. Помню, как однажды остался на волоске от гибели. Вёз на тракторе боеприпасы (трактор с кузовом впереди был его собственностью, до войны работал на нём в колхозе). Грузины его заметили и пустили снаряды. Всё взорвалось, а папа остался жив, без единой царапины – успел выпрыгнуть из кабины. В перестрелки он попадал часто, но выживал, только 30-й день октября оказался роковым. Мы всё время, хотя и было очень страшно, находились в своем доме, почти рядом с линией фронта. Фронт, впрочем, был везде, снаряды взрывались рядом с домом – и почему-то то в болото, то в реку, что течёт рядом, они падали, и это нас спасало. Дом, конечно, пострадал, двери и оконные рамы повырывало от взрывных волн. Уши наши закладывало часто и надолго. У нас было бомбоубежище, где-то у кладбища, это недалеко. Не знаю кто, но кто-то выкопал его – для детей. Но мы туда ни разу не ходили, хотя бомбили регулярно и наше село, и Ткуарчал, до которого всего четыре километра. Мы никуда не уезжали ещё потому, что находились вместе с папой – мама так считала нужным. Всегда ждали, что он явится – живой. Вообще с первых дней мы его практически не видели, разве что иногда приходил с друзьями перекусить. Потому как бойцы были рядом, на позициях, то мы и вся наша родня, что также оставалась жить в своих домах, часто кормили их у себя, резали им свою живность. Мой старший брат Темур, тогда девятиклассник, часто ходил также на линию фронта с едой. Однажды его заметили враги и выстрелили в голову. Слетела с него шапка, а он сообразил тут же броситься на землю и не шевелиться. Те решили, что убили его…

– По сколько лет вам, детям, было?

– Когда началась война, Темуру было 14 лет, Тенгизу – 4 года, а мне – 9-й шёл.

– Каким был твой отец? Что чаще всего о нём вспоминаешь?

– Его нежность. Особенно по отношению ко мне. «Моя единственная дочь! – говорил он. – Я всё для тебя сделаю». Был бы он живой, мне, конечно же, жилось бы легче, да и всем остальным. Он буквально дрожал над всеми нами. Когда приезжаю в отчий дом, у меня всегда ощущение, что он где-то тут рядом. Внешне на него похож старший брат Темур, а младший Тенго пошел в него походкой. Я тоже, говорят, похожа на папу – лицом и характером. Он был невысокого роста, тёмненький.

– Расскажи про свою маму.

– Бедная мама! Она четыре года ходила в трауре по нашему папе, потом насильно заставили снять. Часто вспоминает его, особенно когда хочет нас воспитать… Одна она нас троих растила, и бабушку лежачую 20 лет смотрела. Было очень тяжело после папы. Родственники помогали, но не все могли это делать – им самим было нелегко. Мама моя тихоня, все дела делает молча, не жалуясь, не ворча, не ругаясь. Живет ради нас и для нас. Мама, Людмила Дмитриевна Маккиева-Харчилава, вообще по национальности осетинка, но её бабушка, мать отца, была абхазкой, поэтому, видимо, по-абхазски говорит прекрасно, и мы владеем родным языком.

– Жанна, а помнишь начало войны?

– Папа был на работе, приехал, наставил нас, детей: никуда не ходить, сидеть дома. Взрослые мужчины и молодые ребята – соседи – собрались, посовещались и куда-то ушли вместе с папой…

Кстати, в день окончания войны его не было дома, вместе с батальоном удерживал Победу.

* * *

Олег Нуриевич Аршба рассказал, что отец Жанны Амиран Харчилава до войны был активным участником национально-освободительного движения, входил в Ткуарчалский полк Абхазской гвардии. С первых дней войны он, как и все на Восточном фронте, воевал против грузинских оккупационных войск. «Это был интересный, удивительный человек, – вспоминает Аршба. – Ничего не боялся, никогда ни на что не жаловался, а делал своё дело. К победе на войне приводит не только героический поступок, но и каждодневный, рутинный и каторжный труд. Он часто занимался именно таким трудом. На своём тракторе он возил боеприпасы артиллеристам, в том числе и на самую высокую точку в Патрахуце, где стояло наше противотанковое орудие. Артиллеристы в укрытии сидят. Вышли, пустили снаряд – и снова в укрытие, их врагу не видно. А Тантал почти всегда ехал по открытой местности, да и трактор шумный, всегда могут увидеть, услышать, выстрелить... Так кто больше герой? Когда его трактор с боеприпасами взорвали, о чем рассказала его дочь, а это случилось где-то в конце мая – начале июня 93-го, он через пару дней пошел на то место, посмотрел на свой трактор, собрал какие-то запчасти, словом, отремонтировал и снова на нем возил оружие, раненых вывозил. Погиб в октябре 1993 года. Это было еще очень неспокойное и опасное время. Он с боевыми друзьями оказался в ловушке грузинских бандформирований в селе Гудаа».

Олег Нуриевич назвал мне и имена других ребят, погибших с Амираном Харчилава 30 октября 93-го и останки которых через год извлекли из колодца. Это Геннадий (командир комендантского взвода села Бедиа), Мугул и Бочия Шакая, Тенгиз (Чуха) Гварамия, Индико (Имер) Ходжава. Тела извлекали из колодца в присутствии российских миротворцев, которые в это время, в соответствии с подписанным Соглашением от 19 мая 1994 года, уже находились в Абхазии.

Заира ЦВИЖБА