СУДЬБЫ СОЛДАТСКИЕ...

Абхазия зачаровывает всем: и морем, и неповторимой природой, и щедрым столом, и, конечно же, людьми. Они – главное её сокровище. Это не журналистские штампы, не дань уважения – кто хоть один раз побывал в этой стране, тот покорён ею на всю оставшуюся жизнь.

Года три назад в очередной раз мы проводили короткий отпуск в Нижнем Кодоре и, уже возвращаясь, позвонили Александру Багратовичу Колбая. Сделали это намеренно перед отъездом, иначе бы ещё с Псоу попали бы к нему «в плен». Он уверен, что ничего лучше застолья просто быть не может и что человек рождён, чтобы сидеть за столом, говорить тосты, пить вино и вообще наслаждаться жизнью. Во всяком случае, именно для этого рождён настоящий абхазец.

Багратович встретил нас на Мачарском посту и потащил к себе в знаменитое «кафе Маруси Ивановны». Так он с гордостью величает столовую в своём вечно распахнутом для гостей доме. Как он только не устаёт от них – уму непостижимо?! И вот мы уже сидим вдоль уставленного разносолами стола, почётное место на котором занимали чача, более известная как «виски Маруси Ивановны», белое вино самого хозяина – шампанское отдыхает и божественное «чёрное» вино шурина Нугзара Ивановича Гурцкая, по такому случаю извлечённое из заветного погребка.

Традиционные тосты сменил неторопливый разговор о древней Абхазии, потом коснулся Великой Отечественной, и тут Багратович, вдруг посуровев, неожиданно встал и вышел. Вернулся он довольно быстро и протянул записную книжку с обтрёпанными краями и местами расплывшимися строчками.

– Отца моего записи, – он бережно положил её на стол, аккуратно, словно боясь повредить, раскрыл. – Отец в плен попал в сорок втором на Баксане. Там тогда бои тяжелые были, но немцев всё-таки остановили, Он помолчал, погружённый в свои мысли, задумчиво переворачивая достаточно ветхие страницы. Это была не только встреча с отцом – теперь, через много лет, не понаслышке зная, что такое война, он листал не просто страницы записной книжки – это были страницы солдатской судьбы.

Читая эту исповедь – иначе не назовешь, подумал: а ведь на фронте, пожалуй, легче было. По себе знаю, что на войне главное даже не погибнуть – к этому внутренне готов, хотя всегда так хочется жить, а не погибнуть в безвестности, когда о твоей смерти будут знать лишь враги и лишь они вольны сказать правду или оболгать тебя, уже мертвого. Недаром говорят, что на миру и смерть красна, а как избежать навета тем, кто попал в плен или вовсе сгинул безвестно для близких? Как доказать, что ты не превратился в пепел крематория, в лагерную пыль, а выжил всем смертям назло, не уронив чести?

16 августа 1942 года части 49-го горнопехотного корпуса, ведомые гитлеровским капитаном Гейнцем Грот, вышли к перевалу Басса. Впереди таранил небо Эльбрус, напялив шапку-облако, словно папаху, на самую макушку.

Гейнц хорошо знал эти места – немало исхоженных троп и взятых подъёмов еще до войны, вместе с советскими альпинистами. Но покорить даже неприступную вершину оказалось проще, чем взять перевалы и выйти к морю. На знакомом до камешков пути стеной стали бойцы горской дивизии. Голодные, в изорванных гимнастёрках, они, расстреляв все патроны, схлёстывались в рукопашной, погибали, но не сдавались.

Лейтенант шестой роты семьсот девяностого стрелкового полка триста девяносто второй стрелковой дивизии Баграт Колбая в плен не сдавался – его взяли второго сентября сорок второго года, когда взвод разведки напоролся на немецкие танки. Именно взяли – расстрелявшим все патроны и поднявшимся в рукопашную, раненым, контуженным, без сознания.

И потянулись дни – нет, не дни и даже не месяцы – два с половиной года унижений, боли, выживания, балансирования на грани жизни и смерти.

– Эй, ты, Сталин! – хохотала охрана, выдергивая по волоску усы. И мутнело сознание от острой боли, и по лицу текла кровь.

– Эй, ты, Сталин! – ярилась охрана, и кованые сапоги впивались в бока измождённого тела, круша рёбра. И долго ещё он отхаркивал кровавые сгустки, задыхаясь от боли в груди.

– Эй, ты, Сталин! – издевалась охрана, бросая гнилую брюкву пленным – истощенным теням, едва передвигавшим ноги. И они, доставая её из жидкой грязи, жадно ели, давясь кусками, потому что эта гнилая брюква была шансом на выживание.

Что греха таить – кто-то не выдерживал и, сломленный голодом и издевательствами, становился капо – бригадиром, старостой, лагерной обслугой.

Но Баграт не зря носил славное и гордое царское имя – не сдался. Не просил пощады, когда этапом шёл до самого кременчугского штатлагеря №346А, а его травили собаками и били прикладами по голове. И на каждом десятке пройденных метров оставались трупы забитых насмерть людей, забитых лишь потому, что были они людьми низшей расы, других традиций, другой культуры, другой веры.

Не просил пощады, когда в конце ноября сорок второго их, завшивевших, шатающихся от голода и холода, загнала охрана ударами прикладов и выстрелами в ледяную воду – позаботились о гигиене. Тех, кто, обессилев, не смог выбраться на берег, приняла река, избавив их от мук.

После Кременчуга был лагерь в Цетау. Страшная голодная смерть косила тысячами, а они опять выживали, словно пламя свечи на ветру – трепещет, мечется, но не гаснет. Если удавалось найти павшую лошадь – это уже праздник. Обычно ели сырую картошку и огромные желтые огурцы, но это ближе к осени. Потом узнали, что ели даже людей – милые капо у умерших срезали мясо и варили его узникам под видом конины, увеличивая себе порцию последней. Комендант лагеря требовал соблюдения дойче орднунг – немецкого порядка. Однажды за то, что пленный собирал отбросы в помойной яме – нарушил порядок – его просто повесили в назидание другим.

Следующий лагерь – Штрасбург. Всё также орднунг и арбайтен – порядок и работа. Порядок – как пожелает лагерная администрация, а работа – только до изнеможения. Для фашистов узники – не люди, просто номера. Однажды настал черед Баграта – очень уж горд этот кавказец – и комендант распорядился: в крематорий. Но не все немцы были фашистами. Те, двое, что вели его к печам, фашистами точно не были – он заменили куртку Баграта на такую же, но с другим номером, сняв её с одного из уложенных в штабеля трупов.

Читал и думал: какая же сила духа позволила ему выстоять? Откуда она в этом измождённом и изъязвленном ранами теле? Ведь не все выдерживали и за пайку сами становились предателями и палачами. Были власовцы, были национальные батальоны, были полицаи, старосты и хиви – вовсе не от своей национальности был их выбор выживания, а от слабости, но не было среди них абхазов. Не было!

Вот он и ответ на мучивший меня вопрос: Баграт Колбая – абхаз, и в этом его сила, а его сила – от силы его народа, у которого не может быть предателей.

Восьмого мая сорок пятого Баграт вышел за ворота лагеря. Впереди были фильтрационные лагеря, проверки СМЕРШа, долгий путь домой. Родина оценила его подвиг – выдала справку, что совесть его чиста, хоть и был в плену. А майор Смирнов, провожая, отдал честь, приложив ладонь к козырьку фуражки:

– Тебе, Баграт, есть чем гордиться. Не каждому по силам вынести то, что тебе довелось.

Вернулись фронтовики домой с орденами и медалями на груди – знаки солдатской доблести, измерявшие долгие вёрсты войны. Их по праву чествовали, приглашали в президиумы и на встречи с молодёжью. И долгие годы мы молчали о тех, у кого было только одно право – умереть, и одна обязанность – выжить. А разве не смертью храбрых погибали в печах крематория, в газовых камерах или в расстрельных ямах узники немецких концлагерей? На фронте за подвиг полагается награда. Быть непокорённым, не сломленным в плену – подвиг вдвойне, хотя наградой могла быть только смерть.

Поклонимся им в пояс, преклоним перед ними колени – перед такими, как Баграт Колбая и тысячами других. Они мученики, ставшие при жизни святыми, и достойны поклонения.

Сергей БЕРЕЖНОЙ, писатель, секретарь Союза писателей России

Белгород – Сухум

Специально для газеты «Республика Абхазия»

(Печатается в сокращении)

На снимке: боец-абхаз Баграт Колбая.